Записи с тэгом ‘Моривасэ Моногатари’

Однажды самурай Цюрюпа Исидор в компании с наставником Кодзё и ещё одним интересным собеседником сидел в пивном ресторанчике на Ильинке. Время было летнее, по какому случаю дверь ресторанчика была гостеприимно распахнута, дабы не только посетители, но и уличная прохлада с разнообразными внешними звуками могли невозбранно проникать в залу. Умиротворённость обстановки создавала ощущение, будто мир ресторанчика существует в удивительно уютном пространственно-временном пузыре, а события и беседы скользят по его стенкам радужными разводами, возвращаясь в итоге к своему началу и повторяясь бесконечно.

Наставник Кодзё пил чай, потому что пиво в заведении было только чешское, японского не завезли. Самурай Цюрюпа Исидор пил молочный коктейль, потому что формально был при исполнении.

Владимир Ильич Ленин грустно прихлёбывал «Плзенский Праздрой». Сегодня, ввиду известных событий, ему наливали бесплатно, но он этим отнюдь не злоупотреблял.

- Да, батенька… – говорил он печально. – ‘едеют наши ‘яды.

Как и все Ленины, он привычно и обаятельно картавил.

- Как ни жаль, – кивал головой наставник Кодзё, – все мы смертны, Владимир Ильич… А фраза «живее всех живых» содержит сравнительный оборот и означает лишь то, что живому формально сопоставляется уже неживое, пусть даже изначальный смысл в это высказывание закладывался совсем иной… Впрочем, – поправился он, – это если изъясняться в понятиях свойственного вам материалистического мировоззрения.

- Ну да, – говорил Ленин. – Но вы, батенька, не стесняйтесь, изъясняйтесь как хотите. И не такое слыхали. «Эмпи’иок’итицизм»! – вспомнил он. – Я, знаете ли, иногда начинаю думать, что Авена’иус был более п’ав, чем я подоз’евал… Я вот сам, об’атите внимание, в какой-то степени являюсь по’ождением опыта, отчужденного от д’угого человека и тво’чески пе’еосмысленного. «Чистого опыта», как это ни па’адоксально звучит.

- Я бы всё-таки говорил в этом случае не о философской школе, а о театральной, – возражал наставник Кодзё. – Станиславский, Чехов… Это гораздо ближе к тому, чем вы живёте, нежели какие бы то ни было варианты позитивизма.

- Ай, б’осьте, – Ленин левой рукой (в правой у него была кружка) хватал за козырёк кепку и взмахивал ею, отгоняя назойливых мух. – ‘азве ваш д’уг, – он кивнул на Цюрюпу Исидора, – изоб’ажает из себя ста’о’ежимного японского саму’ая? ‘азве он лицедей какой-нибудь? Я же вижу. Я близо’укий, но не слепой. Он и есть ста’о’ежимный японский саму’ай, хотя ‘одился, извините за п’ямоту, где-нибудь в Че’нигове…

- В Полтавской области, – уточнял самурай Цюрюпа Исидор.

- Вот! В Полтавской области! – Ленин экспрессивно изобразил рукой, что опять оказался прав. – Ну и что? Это не мешает ему быть настоящим ста’о’ежимным японским саму’аем. Или возьмите моего ста’ого д’уга Каменева. Лев Бо’исович был настоящей политической п’оституткой, но это ведь не помешало ему с’азу после ‘еволюции стать п’едседателем ВЦИК… Пусть даже ненадолго. В отставку-то он ушел не из-за этого!.. Так, что-то я не о том… П’оминте! – он поймал взмахом официанта, – у вас суха’ики к пиву есть? Будьте любезны…

- Я понимаю, о чём вы, – говорил наставник Кодзё. – Истинная сущность человека может не соответствовать обстоятельствам его рождения.

- И-мен-но! – восклицал Ленин, отбивая такты на столе указательным пальцем. – Это вы, батенька, сфо’мули’овали а’хиве’но! И что, позвольте сп’осить, ему делать, такому человеку?..

- Хотя человек и не может родиться в соответствии со своей истинной сущностью, – сказал самурай Цюрюпа Исидор, – то уж умереть в соответствии со своей истинной сущностью ему вполне по силам.

Пузырь умиротворенности лопнул, время в ресторанчике перестало быть цикличным.

- Да, – сказал Ленин. – Отлично сказано. Вы, молодой человек, че’товски п’авы. Кстати, вот и они…

От Ильинских Ворот зазвучало траурное «Вы жертвою пали…» – оттуда в сторону Красной площади двигалась похоронная церемония. Хоронили двоих, каждый гроб несли на плечах шесть Лениных – из тех, которые были покрепче и повыше. Другие несли венки, или просто шли в процессии, сжимая в руках кепки. Многие плакали.

Самурай Цюрюпа Исидор и наставник Кодзё расплатились по счёту и пошли вслед за Лениным на улицу. Владимир Ильич от расстройства позабыл в руке кружку, но потом заметил, спохватился и суетливо вернул её на столик.

По традиции, каждого умершего московского Ленина относили в Мавзолей. Точнее, пытались отнести – шагах в двадцати от входа в гробницу процессию непременно останавливали кремлёвские юнкера. Всё было привычно и мирно. Юнкера объясняли скорбящим, что дальше идти нельзя, потому что, ну, неблагородно, после чего Ленины ставили обтянутые крепом домовища на брусчатку и устраивали почившим короткую гражданскую панихиду.

Так получилось и в этот раз.

- Товагищи! – оратор картавил тоже обаятельно, но немножко по-своему. – Сегодня мы пговожаем двух наших согатников… Тгагическая кончина Владимига Ильича… и Владимига Ильича… тяжким ггузом легла на наши плечи. Но мы вегим, товагищи, что их жизнь не была пгожита напгасно. Вся их жизнь была посвящена утвегждению светлого обгаза Ленина. Не этого, – оратор махнул рукой в сторону Мавзолея, – не беспгинципного политикана, который, несмогя на недюжинный интеллект, столько газ пгедавал светлые идеалы ленинизма, что в гезультате вместо учгеждения всеобщего гавенства и бгатства ввегг стгану в кошмаг беззакония и беспгедел политической диктатугы…

- Но измена одного негодяя, – Ленин возвысил голос, – не должна тенью пасть на всех последователей истинного ленинизма. Свобода! Мы клялись её именем, и этой клятве мы не изменим. В память о миллионах погибших, в память об отцах, что полегли в боях, в ГУЛАГах, погибли в подвалах НКВД, в память о постыдном доносительстве и двоемыслии, о пятьдесят восьмой статье и коллективизации, о бесчисленных женских слезах и судьбах бездомных детей – в память о них мы заявляем, что не хотим этого снова. Наш идеал – настоящий Ленин, знакомый нам с детства по любимым книгам и фильмам, песням и поэмам, самый человечный человек, никому не желающий зла и готовый на величайшую самоотдачу. Именно ему мы посвящаем свои жизни. Вам, Ильич… – он поклонился правому гробу, усыпанному гвоздиками, – и вам, Ильич… – он поклонился левому, тоже укрытому траурными букетами и венками.

- Спите спокойно, – закончил он. – И не жалейте о том, что вам не суждено лежать в Мавзолее. Настоящего Ленина там нет. И никогда не будет… Потому что Ленин – жив!

Оркестр начал «Марсельезу».

Когда церемония прощания завершилась, наставник Кодзё, самурай Цюрюпа Исидор и Ленин вернулись в ресторанчик.

- По-моему, это было… т’огательно, – сказал Ленин, вытирая кепкой слезу.

- Душещипательно, – согласился наставник Кодзё. – Но искренне. Примите мои соболезнования.

- И мои, – добавил самурай Цюрюпа Исидор.

Ленин заказал ещё один «Праздрой». Помолчали. Ильич вдруг стал посматривать в дальний угол, где в глубокой тени сидел за столиком невысокий человек в полувоенном.

- Иосиф Висса’ионович, не желаете п’исоединиться? – на весь зал сказал Ленин и поднял кружку.

Человек в углу приподнялся было, но потом снова сел и махнул здоровой рукой.

- Не хочет, – сказал Ленин тихо. – Пе’еживает. Ну да, ещё бы…

Он печально покачал головой, потом показал на несколько Лениных, неспешно удаляющихся по Ильинке от Красной площади и Мавзолея.

- Нас-то много, – пояснил Ильич. – А он…

С улицы появился ещё один Ленин, какой-то странный – бородка у него была, кажется, из чёрных ниток, усы нарисованы, кепка глубоко натянута на растрепанные волосы, глаза загорожены тёмными очками. Оглядев зал и увидев самурая, он почему-то именно ему помахал приветственно, пошёл было к столику, за которым сидела компания, но на полдороге будто опомнился и резко довернул к стойке.

- Так это, – сказал он мэтру, стеснительно разводя руками, – тут говорят, ну, типа, нам, Лениным, прям задарма наливают?..

Однажды самурай Цюрюпа Исидор пошёл фотографироваться. Его смена должна была участвовать в охране художественного биеналле, или как его там правильно, и вышло распоряжение, чтобы каждый привлеченный к искусству самурай сделал для бэджа снимок размерами в один сун шириной и в один сун и десять бу высотой.

Поэтому Цюрюпа Исидор отправился в фотосалон во всей парадной красе и сфотографировался. Дело было не новое, так что ни на какие опасности он не рассчитывал. Самурай порой не знает, где найдёт, где потеряет, самурай – порой герой, но не каждою порой… Ладно, проехали.

Фотограф самураю поначалу даже понравился. Аккуратный такой старичок по имени Пабло Иванович. Только вот глаза у него были странные – словно не глаза, а полированные воздухом чистейшие «цейссовские» линзы, но это, подумал Цюрюпа Исидор, может быть, что-то профессиональное.

И всё было хорошо и достойно – ровно до тех пор, пока на следующий день (спешки не было и заказ вышел несрочный) не пришел самурай получать свои изображения.

- А это точно вы на снимке? – спросил Пабло Иванович подозрительно.

Цюрюпа Исидор взглянул на отпечаток, дабы увериться, что не произошло никакой ошибки и четыре лица на четырёх квадратиках действительно принадлежат ему. Черты были ожидаемые, хотя самурай и отметил также, что лицо получилось что-то немного широковатым.

- Да вроде я, – ответил он, пожав плечами.

Старичок огорчился.

- Значит, вы тоже не уверены, – сказал он. – Дайте-ка сюда…

Самурай протянул ему отпечаток. Пабло Иванович принялся сканировать глазами сначала фотографии, потом исходное лицо.

- Похож, – сказал он сомнением. – Но нужны доказательства. Мало ли…

Цюрюпа Исидор решительно удивился.

- Вы же сами меня фотографировали, – напомнил он.

- И тем не менее, – сказал Пабло Иванович. – Я не могу выдавать этот снимок абы кому.

- Так вот ведь моё имя на квитанции, – сказал самурай. – А вот мои документы.

- Насчёт имени я не сомневаюсь, – грустно сказал старичок. – И квитанция, признаю, тоже правильная. Но ваш ли это снимок? Вот вопрос…

Самурай задумался. Действительно, из снимка вовсе не следовало, что изображенного на нём человека зовут Цюрюпа Исидор и что он достойный воин клана Мосокава. Самурай не мог отрицать, что в жизни его лицо вовсе не такое плоское, как на снимке, и что на фотографии он был изображен с прической мицу-ори, хотя сегодня утром по глупому капризу сделал футасу-ёри. Конечно, он не сомневался, что на снимке изображен он сам, но вынужден был в то же время признать и правомерность сомнений, столь обеспокоивших Пабло Ивановича.

- Но это я вчера фотографировался, – сказал он, нащупывая правильные подходы к намечавшейся дискуссии.

- Не спорю, – покорно сказал Пабло Иванович. – Но как мы узнаем, что именно этот снимок – ваш?

- Вот снимок у меня в паспорте, – сказал Цюрюпа Исидор. – Посмотрите, он похож.

- Да, – согласился Пабло Иванович. – Похож, но и только. Кстати, на нём тоже вовсе не обязательно вы.

- Паспорт-то мой, – сказал самурай.

- Конечно, – сказал Пабло Иванович. – Но какое отношение ваш паспорт имеет к моему снимку? Что их связывает, кроме внешнего сходства, осознаваемого нами лишь субъективно? Есть ли в фотографии смысл, кроме того, что мы сами в неё вкладываем?

(Автор, окажись он на месте самурая Цюрюпы Исидора, уже давно начал бы ругаться и буянить, ибо ему не присуща стоическая непоколебимость, свойственная истинным самураям. Автор покорнейше просит у читателя прощения за собственное недостойное поведение и вопиющее несовершенство).

Самурай углубился в размышления и вскоре пришел к выводу, что установить с абсолютной достоверностью связь между человеком и его изображением никак невозможно. Выходило так, что лишь непростительная безответственность и неоправданное благодушие фотографов позволяют им выдавать клиентам снимки. Хуже того – лишь преступная снисходительность правоохранителя позволяет гражданину, предъявившему ему для проверки паспорт с фотографией, уйти от ответственности за изобразительный подлог. Ещё страшнее в этом свете выглядело злоупотребление уполномоченного лица, которое при оформлении паспорта удостоверило подлинность фотографии, поставив на неё Печать.

Самурай представил себе целую страну, население которой живет по столь субъективно оформленным документам, и глаза его стали точь-в-точь как полированные воздухом чистейшие «цейссовские» линзы.

Ну и как же, спросит читатель, самурай Цюрюпа Исидор выберется из этой передряги?

Об этом – позже, а пока расскажем историю Пабло Ивановича.

Много лет назад Пабло Иванович был известным светописцем и работал в жанре интеллектуально-эротической фотографии. Те времена давно минули, но память о них сохранилась – существуют даже альбомы, где работы Пабло Ивановича воспроизведены с тем же тщанием, с каким коллекционеры собирают гравюры укиё-э периода Эдо. Пабло Иванович был непревзойденным мастером постановки студийного света. Прекраснейшие модели мечтали о внимании его камеры. За право публикации на обложке одного из его лучших достижений главный редактор «Playboy» бился на дуэли с главным редактором «Vogue» (осталось неизвестным, каким именно оружием они сражались, но дуэль эта, по мнению секундантов, была зрелищем чрезвычайно возбуждающим; никакой аукционный торг не мог бы вызвать такой ажитации).

Творческий метод Пабло Ивановича заключался в непередаваемом умении раскрывать интеллектуальность своих моделей. И дело здесь было не только в постановке света, степени обнаженности модели, достоинствах её фигуры или выразительности позы, но и в уникальном названии каждого фотошедевра. Первой его работой, сделавшей сенсацию, стала «Девушка, повторяющая таблицу умножения». За ней последовали «Блондинка накануне зачета по дифференциальному исчислению» и «Созерцающая лемнискату Бернулли». Период расцвета знаменовали «Подруги, обсуждающие теорию струн» и «Аксиологический экстаз». Авторский оттиск постера «Y.S., Ph.D.» был отобран на «Сотбис», но, увы, скандально для аукционного дома похищен прямо из хранилища и Пабло Иванович получил за него только страховую премию.

Потом произошло страшное. Контркультурный активист, работающий под псевдонимом Яне-Негоро, организовал экспозицию, которая была ославлена в прессе как антихудожественная порнография, недостойная внимания ценителей (посещаемость выставки после таких рецензий выросла выше всякого приличия). На пике скандала Яне-Негоро сделал шокирующее признание: все выставленные им экспонаты были репродукциями работ Пабло Ивановича, аферист лишь заретушировал лица моделей и придумал картинам собственные названия – само собой, крайне непристойные. До этого саморазоблачения ни один искусствовед подлога не распознал. Естественно, простить Пабло Ивановичу такого фиаско культурная общественность не могла – и не простила. Против него был составлен бойкот, который обернулся полным успехом. Репутация великого светописца была уничтожена, а сам он в конце концов был вынужден поступить на работу в обычный фотосалон.

Пережитое сделало Пабло Ивановича крайне подозрительным в отношении своих работ – как прежних, так и нынешних. Иногда он открывал альбом, смотрел на какую-нибудь «Бидзин-га, посвящающую учениц в тонкости доктрины концептуализма», и вдруг не обнаруживал в снимке того содержания, которое раньше там определенно присутствовало. А можно ли было в его новых работах, фотографиях для паспортов и виз, найти хотя бы какую-то связь с реальностью? Чем глубже Пабло Иванович эту связь искал, тем равнодушнее становился его взгляд на мир, и тем меньше фотографий он отдавал заказчикам…

Вот и самураю с ним тоже не повезло. Хуже того – Цюрюпа Исидор едва не сгинул в пучинах софизма, который разложил перед ним несчастный фотограф. И ведь мог бы действительно сгинуть, но, к счастью, Гипсовый Будда отвлёкся от созерцания астрально-интеллектуальной эротики и отогнал морок, деликатно подбросив самураю мысль о том, что нехер ему, в натуре, фигнёй страдать.

Закончилось всё тем, что Цюрюпа Исидор принес для бэджа вместо фотографии в один сун шириной и в один сун и десять бу высотой прямоугольник засвеченной фотобумаги тех же размеров.

Хвала Будде, отступления от канона никто не заметил.

Однажды самурая Цюрюпу Исидора спросили, как он относится к смертной казни. Самурай прикрыл глаза, сосчитал до семи и сказал:

- Я готов. Ведите.

Даже минуты для последнего хокку не попросил он.

Однажды самурай Цюрюпа Исидор срочно был вызван к господину Мосокава. Самурай только вернулся из длительной служебной командировки и собирался писать о ней отчет, однако, раз уж такое дело, бросил всё (кроме мечей), и явился на зов.

Господин Мосокава сидел в зале для приёмов и слушал монотонное жужжание каких-то, судя по официальным костюмам, референтов. На лице его, отмеченном печатью благородства (печать заказывали тайным специалистам на рынке в Сокольниках за огромные деньги), наблюдалось изрядно печальное выражение, которое самурай, отлично понимавший душу главы клана, мгновенно распознал также как отрешенно-непечатное.

Войдя в зал, Цюрюпа Исидор привёл свою походку в соответствие ритуалу; в середине зала он сел на пятки и поклонился. Господин Мосокава заметил прибытие самурая, очень ему обрадовался и знаком показал приблизиться на дистанцию интимной беседы.

- Ну, как семья? – спросил он с искренней заинтересованностью.

- Да по-прежнему, – невозмутимо ответил Цюрюпа Исидор, ни словом не погрешив против истины (семьи у него по-прежнему не было).

- А поездка как?

- Беспокоившая господина проблема вражды кланов Кога и Ига мною решена, однако отчет об этом я подготовить не успел. Прошу простить мою неисполнительность.

- Ай-я-яй, – грустно сказал господин Мосокава. – Отчёт напиши. Без отчёта нам будет никак не отчитаться перед дайнагоном… Но ты мне вот что скажи: ты там с мухами сталкивался?

- ?..

- Ну, может, не там, может раньше – сталкивался с мухами?

- Господин забыл, как я показывал ему своё умение ловить мух палочками для еды?

- Ах, так это был ты! Тем лучше. Тут, понимаешь, такое дело. Каннуки нечаянно убил муху прямо во время официального приёма, при журналистах. Это попало в прессу и на нас ополчилось какое-то общество животных. Требуют отдать им одного ценного для клана человека в заложники, чтобы они провели с ним разъяснительную работу. А Каннуки, как на зло, опять пригласили сниматься в «Улицах пионовых фонарей». Ты не мог бы?..

- В заложники?

- Ну да. Они тебя будут кормить… то есть, тьфу, будут тебе разъяснять про ценность всего живого.

- Так я знаю про ценность, – самурай был настолько озадачен, что даже не попал в ритуальную интонацию. – Они ведь там тоже буддисты?

- Не думаю, – господин Мосокава, коротко оглянулся на референтов, наклонился к уху самурая и доверительно туда прошептал: – По-моему, они мудаки. Но ты уж там, браток попробуй их хоть немного уважать.

- Да, господин, – сказал самурай Цюрюпа Исидор.

И отправился по указанному адресу в заложники.

Цюрюпу Исидора ценили в клане не только за мастерство и изощренную военно-философскую подготовку, но и за изобретательность, с которой он подходил к решению поставленных перед ним задач. Вот и теперь он решил, что уместно будет применить нестандартный подход, а потому зашел по дороге в хозяйственный магазин и купил там пару мухобоек.

Штаб-квартира «Фронта за освобождение насекомых» находилась аж в Котельниках (микрорайон Ковровый, дом 17-Ж). Микрорайон был чистый, ухоженный и хорошо дезодорированный – почти весь, лишь у входных дверей штаб-квартиры грозно гудел рой мух, и запах, стоявший тут же рядом, был, надо сказать, несколько тяжеловат. Вероятно, тому и другому способствовала разлившаяся рядом лужа помоев, которую на глазах изумленного самурая пополнил из кастрюльки сотрудник «Фронта». Сотрудник выскочил из дверей офиса, выплеснул в лужу остатки не то куриного супчика, не то мясной подливки, прокричал мухам что-то вроде «цыпа-цыпа-цыпа» и спешно скрылся.

Самурай привычно потянулся поправить мечи, не сразу вспомнив, что заменил их мухобойками, и направился к дверям.

Некоторые повествователи считают нужным в подробностях следовать мельчайшим событиям в жизни их персонажа, однако автор всегда склонялся к идее, что драгоценный читатель гораздо щедрее снабжен от природы воображением, чем он сам, и придумает всё гораздо лучше и интереснее, достаточно ему лишь намекнуть. В нашей истории всё предварительно необходимое уже сказано и все, конечно, догадались (и догадались правильно), что мухобойки Цюрюпа Исидор захватил с собой не зря. Небезосновательным будет предположение, что в штаб-квартире «Фронта за освобождение насекомых» вскоре во множестве раздались столь противные духу этого мухоугодного заведения щелчки и шлепки. Заслуживает внимания версия, что звуки эти сопровождались криками, которые много говорили чуткому уху о нравственном и телесном страдании. Наиболее проницательные читатели также наверняка пришли к выводу, что кричали не мухи.

В общем, самурай пробыл в заложниках совсем недолго. Он вышел из дверей штаб-квартиры «Фронта» нимало не поврежденным (туча мух, осознав в нём врага, временно покинула позицию над лужей помоев) и отправился писать отчеты о содеянном. В зарешеченных окнах штаб-квартиры начали появляться лица «фронтовиков», более всего похожие на пышные розы, которые одновременно решили вдруг бурно распуститься. Зрелище даже сквозь марлевые антимоскитные занавески выглядело чрезвычайно летним и жарким, однако в то же время неожиданно освежающим, и автору жаль, что Цюрюпа Исидор так и не озаботился тем, чтобы обернуться и полюбоваться им.

На следующий день самурай в урочный час и при мечах отправился к господину Мосокава – представлять отчеты. Завидев его, господин Мосокава на этот раз почему-то обрадовался гораздо меньше, чем накануне, и про семью спрашивать не стал. Он бегло ознакомился с отчетами, печально вздохнул, протянул бумаги жужжащим тише обычного референтам и сказал:

- Всё это хорошо, всё это правильно… Молодец. Да. Только всё опять попало в прессу… Ну и вот…

Он взял со столика официального вида лист и протянул Цюрюпе Исидору. Самураю достаточно было взглянуть на шапку с названием испустившей документ организации, чтобы проникнуться печалью, столь же глубокой, как и та, что овладела господином Мосокава.

Шапка же была такова: «Международный фонд защиты неотъемлемых прав мухобойных инструментов».

Так самурай впервые осознал, что планета Земля тайно оккупирована негуманоидами.

Однажды возле дома, где проживал с недавних пор самурай Цюрюпа Исидор, из кроны одиноко стоящего в самом центре двора дерева упал лист.

Хотя до официального наступления осени было ещё далеко, да и лист выглядел не вовсе обычным (это была тонкая полоска дорогой китайской рисовой бумаги), некоторое время факт листопада оставался незамеченным. Окажись рядом с деревом поэт, он непременно вдохновился бы плавным изящным падением листка; ближайший поэт, однако, в это время смотрел по телевизору матч между «Зенитом» и «Ювентусом», где, впрочем, сухими листьями тоже не пахло. Конечно, лист мог бы обнаружить дворник, но местный дворник как раз сейчас заседал в жюри ежегодного фестиваля музыкального авангарда и также был для падающих листьев практически недоступен.

Самурай же Цюрюпа Исидор, что для нашей истории чрезвычайно существенно, на той неделе был отправлен господином Мосокавой с важным поручением в Можайск, да так пока оттуда и не вернулся.

Ветра во дворе тоже не было.

Таинственный листок, таким образом, некоторое время оставался никем не востребованным.

Через несколько минут из кроны того же дерева бесшумно спланировал другой листок, на первый взгляд, точно такой же, как первый.

Затем ещё один.

Проницательный читатель, конечно, давно уже догадался, что появление в кроне дерева бумажных листьев не было следствием изменения природных законов – эти листья кто-то из кроны сбрасывал.

К той же мысли пришёл младший сержант службы охраны правопорядка Кузнецов, забредший во двор в надежде разминуться с начальством и ненароком заметивший собравшуюся под деревом кучку листвы явно искусственного происхождения. Младший сержант подошел к дереву поближе и принялся высматривать в кроне источник беспокойства.

Источник, похоже, только и ждал, чтобы его высмотрели. По всем приметам, это был ниндзя. Закрепившись ногами на довольно толстых горизонтальных ветвях, он висел в кроне вниз головой, свободно раскачиваясь и с произвольной периодичностью роняя вниз бумажные полоски.

Младший сержант службы охраны правопорядка Кузнецов оказался в трудном положении. С одной стороны, ниндзя выглядел довольно-таки мирно висящим. С другой – ниндзя, несомненно, мусорил. Вроде бы, в таких случаях следовало делать нарушителям замечание и настойчиво намекать на возможность неуплаты штрафа в пользу несоставления протокола, но младший сержант опасался, что ниндзя может среагировать на начало общения неадекватно. Он не видел по телевизору ни одного фильма, в котором ниндзя адекватно бы реагировал на представителей службы охраны правопорядка. Некоторых он даже, помнится, бил. Избранных – ногами.

В отличие от большинства мечтательных молодых людей, младший сержант вовсе не горел желанием проверять, избранный он или нет. Он отошёл подальше, сел на скамеечку возле подъезда и вызвал подкрепление в лице старшего сержанта службы охраны правопорядка Кузнецова.

Кузнецов-старший прибыл минуты через четыре. За это время бумажной листвы под деревом заметно прибавилось.

- Шо тут? – спросил старший сержант младшего. – Опять прячисся от старшого по званию? Зачем звал тогда?

- Там, на дереве, – не по уставу ответил Кузнецов-младший. – Висит.

Старший сержант сделал форменное «грхм», поправил треуголку и помаршировал к дереву. Обследовав его на предмет и обнаружив то же самое, что уже обнаружил Кузнецов-младший, он решительно постучал по стволу суставом согнутого среднего пальца руки.

- Висение на дереве, – сказал он в пространство, – само по себе ненаказуемо. Но в сочетании с замусориванием территории – подлежит. Шо это вы тут, гражданин, набросали?

Ниндзя молча раскачивался под ветвями.

Не дождавшись ответа, старший сержант Кузнецов поднял с земли один из бумажных листков и пристально его освидетельствовал. На листке наблюдались буквы. И больше одной зараз, поэтому на разрезную азбуку бумажки похожи не были. С другой стороны, для прокламации или подрывной литературы буков было маловато. Всего три строчки, на круг.

Кузнецов-старший их прочитал.

- Ничо не понял, – сказал он Кузнецову-младшему. – Какая-такая «девушка из Оцу»? Фамилия?

- Не могу знать, – сказал Кузнецов-младший. – Товарищ сержант!

Кузнецов хотел было поправить Кузнецова, но вдруг понял, что не может. «Какой я те сержант, – хотел сказать он, – когда давно уже старшой сержант?» Но сказать это было никак невозможно, потому что Кузнецов вдруг определённо осознал себя сержантом. Не старшим.

- Ничо не понял, – растерянно сказал нестарший сержант Кузнецов.

- Может, ещё раз прочитать? – предложил Кузнецов-младший.

Кузнецов машинально опустил глаза на бумажку и вновь пропахал глазами три строчки.

- Ничо не понял опять, – жалобно сказал он, ощущая в организме какую-то неизъяснимую деградацию. – Обратись.

- Как обратиться, товарищ младший сержант?

- О… оба-на… – прибито сказал опущенный в звании младший сержант Кузнецов.

- Оба? – ничего не понимая, переспросил бывший младший его однофамилец, ныне приравненный ему в звании.

- Ннна… – подтвердил Кузнецов.

Его потянуло было ещё раз прочитать листок, но многолетний инстинкт правоохранителя заставил его глаза вовремя закрыться.

- Нннна…. – повторил он и с закрытыми глазами протянул бумажку Кузнецову. – Читай ты.

Младший сержант принял листок и прочитал.

- Ну да, «девушка из Оцу», – сказал Кузнецов. – Ничего не понятно с ней.

Младший сержант Кузнецов открыл глаза и взглянул на рядового Кузнецова.

- Рядовой Кузнецов, – хриплым шепотом сказал младший сержант. – Бросай бумажку и слухай меня.

Рядовой Кузнецов выполнил приказ, по дороге впадая в крайне первобытное состояние. Боясь повернуть голову, он скосил глаза на погон, но плечи у него были узкие и в поле зрения не попадали.

- Пошшупай, – тем же хриплым шепотом сказал младший сержант.

Рядовой Кузнецов, едва не теряя сознание, провёл правой рукой по левому погону. Пластинок на погоне не было. Ни одной.

- Слухай меня, – младший сержант Кузнецов выпучил глаза на рядового Кузнецова. – Внимательно, слышь?

- Ну, – шепотом сказал рядовой Кузнецов.

- Ты приказ о своём понижении видел?

- Нет.

- И не подписывал?

- Нет.

- И не намекали?

- Нет.

- И мне нет, – младший сержант Кузнецов открыл рот, потом закрыл. – Это как жеж оно без приказа… – беспомощно и даже слегка плаксиво сказал он. – Не могёт жеж такого быть…

- А если б я ещё раз прочитал? – у рядового Кузнецова обнаружилось богатое воображение. – Или два?

Младший сержант с опаской глянул на листок, прилёгший у правого сапога рядового Кузнецова.

- Слухай меня, – снова сказал он. – Рядовой Кузнецов, слухать мою команду. Закрой глаза, ползи к дереву и сгреби усё шо там лежит. Усё шо есть. Усё это отнесёшь в отделение и отдашь… отдашь… старшому прапорщику Кузнецову в его руки персонально.

Рядовой Кузнецов гулко сглотнул.

- Они ж меня увидят… рядовым…

- И шо? Ты шо, один рядовой Кузнецов в отделении?

- Нет…

- Вот и не боись. И увидят – так не отличат… Главное, шоб они тоже… Шоб не мы одни… Понял?

- Понял… – судя по тому, что рядовой Кузнецов воспрял духом, он действительно что-то понял.

- Тогда – ползи…

Осталось невыясненным, кто дал таинственному бибирёвскому ниндзя это дьявольское задание. Древние кланы никогда не выдают своих тайн, об их причастности к переломным событиям эпох мы узнаём лишь тогда, когда эпохи заканчиваются. Но и после этого имена заказчиков остаются скрыты в безднах между строками хроник. В нашем случае можно сказать только одно: задание было выполнено в точности.

Но заказчик проиграл.

Вероятно, он предполагал, что прОклятые стихи, направляемые страхом и завистью тех, кто их прочитает, будут ползти всё выше и выше по склонам служебной Фудзиямы – до самых её высот. И в этом таинственный заказчик вовсе не просчитался: так и произошло. И в чем более высоких кабинетах оказывались безжалостные листки, тем вернее они вползали на следующую высоту. Остановить проклятие было некому. И те, кто осознавал его действие сразу, и те, кто даже прочитав таинственное стихотворение несколько десятков раз искренне говорил «ну вот всё равно ничего не понимаю», не решались остановить эту лавину, вопреки всем законам рвущуюся снизу вверх.

Лавина дошла до вершины. Проклятие сделало своё дело.

Но при этом в той части обитаемой вселенной, которая поддавалась наблюдению, не изменилось ровным счётом ничего. Ни по сути, ни даже по форме. Ни, тем более, по содержанию.

Ну, вышли приказы, которые ввели новые знаки различия.

В сущности, это была такая мелочь, что когда самурай Цюрюпа Исидор вернулся из можайской командировки, он этих перемен и не заметил.

А ведь кому-то идея с проклятием поначалу наверняка показалась удачной. Эх…

Да: автору, пожалуйста, её не приписывайте. Автор не имеет к ней никакого отношения. Ну что вы в самом деле? Да ну вас…