Человек же глуп, и из-за глупости своей – бесстрашен. Сказано было одним и принято на веру многими: тот, кто в одиночку перейдет Великие Пески с именем Творящей на устах, перейдет через саму смерть и обретет Вечность. Как звали тебя, о путник – последний, кто в немилосердном одиночестве прошел с севера на юг через Пустыню? Помнили тысячу лет – но теперь и сам ты забыт, и никто из твоих потомков не хочет зачерпнуть тысячелетней славы из средоточия смерти.

Но караваны – караваны один за другим идут по её владениям. Долог путь через Великие Пески, пятьдесят раз восходит над головами купцов и охранников жестокое солнце, пятьдесят раз благословляют они вечернюю прохладу. Шесть глубоких колодцев на этом пути: Ласар, Хемар, Сафнар (и это просто имена), Шемир (что означает «сердце»), Керетнур (что означает «отчаяние») и Нисен-Гула (что означает «глубокий источник под глиняным куполом»). Шесть колодцев – и ни одного оазиса.

Зато в конце пути…

Зачем Лаиналь скрыла от мира Гайхан-Гари за Великой Пустыней? Почему не соединила его с Зеленым Севером? Луга и здесь, и там одинаково прекрасны, земля так же плодородна, а вода в колодцах стоит даже выше, чем в северных долинах. А в горах Накохон, что останавливают здесь холодные полночные ветры, есть медь, железо, олово, яшма, уголь…

Гайхан-Гари, о Гайхан-Гари! Говорят, что шесть ворот твоих отлиты из белого серебра, на котором сталь не оставляет отметин. Говорят, стены твои так высоки, что пустынные ястребы выбиваются из сил, пытаясь перелететь их. Говорят, люди твои счастливы настолько, что правители иных земель мечтают обменять свои золочёные носилки на коврик последнего твоего бедняка…

Врут, конечно. Какой дурак будет менять золочёные носилки на коврик? Или, скажем, какой ястреб настолько глуп, чтобы залетать за городские стены? Что там для него хорошего, хотелось бы знать?

О, Гайхан-Гари! Пока ты далек – ты прекраснее всех городов Танфира. Но чем ближе подходит к тебе караван, тем реже снятся купцам твои богатства…

Во всех городах Танфира люди верят, что чудеса всё-таки есть на свете – далеко-далеко, в волшебном городе Гайхан-Гари, до которого ни один караван не доходит быстрее, чем за десять лет.

И только в самом Гайхан-Гари не рассказывают этих сказок. Его гончары, чьи пальцы творят чудо из праха, его кузнецы, чьи молоты звонки, как голоса птиц в раю, его медники и его чеканщики, его крестьяне и его пастухи, его кожевенники и его сапожники, его прекрасные женщины и его могучие воины, его прижимистые менялы и его хитрые купцы, его высокородные энары и даже сам его правитель, раис Харокан – все они грезят о далеких городах, лежащих за Великими Песками, о городах, ворота которых сделаны из дивного синего камня, прозрачного и чистого, как небо Лаиналь…

О, Гайхан-Гари, ты чудо из чудес!

Девчонка та была – ух, надо бы её там подстеречь с фотоаппаратом. И без велосипеда. У меня «челленджер фьюжн», хорошая лошадка, ободные тормоза, все дела. Но девчонку позади себя не посадишь – багажника нет, голое крыло. Оно изящное, но все равно обидно.

И локоть зудит – спасу нет.

- Да что ж ты сразу сливаешься-то, – говорит Слипченко. – Это ж не байда какая уголовная и не притон. Маленький закрытый клуб по интересам, что-то вроде того. Собираемся раз в неделю… Вроде как компьютерная игра, только компьютер для неё нафиг не нужен. Не знаю, «Дум» там, «Варкрафт» или во что ты играешь?

- В преферанс.

- Не, ну преферанс – это другое. Хотя, если хочешь, можем и в преферанс. Но не это главное. Главное – я просто не представляю человека, который с нами разок сыграет и не воткнётся. Увлекательнейшая штука. При этом денег на неё не надо, времени тоже много не занимает, даже на посиделки можешь не приходить. Или не каждый раз.

- Этого не надо, того не надо, – иронично пожимаю плечами. – А что надо?

- Только участвовать, – Слипченко громким поцелуем вытягивает глоток «туборга» из горлышка и протягивает бутылку мне. – Хочешь?

- Давай.

- Соглашаешься участвовать – и все, больше ничего не надо. Нам, с одной стороны, широкая огласка ни к чему, а то народу много набежит, а это будет вроде как не того. Но, с другого угла, на самом деле нам новые люди нужны. Мы сначала были втроем вообще, сейчас нас пятеро. Но по прикидкам для настоящего дела нужно человек восемь. И чтобы не дураки были, с воображением, с актерскими задатками.

Слипченко играет в молодежной театральной студии «На Горке». В конце девяностых таких студий в Севастополе развелось как бычков на Учкуевке. Та, к которой прибился Слипченко, сначала называлась «Творческое объединение «Центр», потом придумали название получше – Театр «Камыши». Они тогда обосновались в ДК рыбаков в Камышовой бухте, им даже иногда разрешали играть премьеры на тамошней большой сцене. Потом их оттуда выгнали и они то в Доме офицеров устраивались, то в ДК строителей. Одно время, когда совсем некуда было ткнуться, даже пытались бесплатно выступать на «ракушке» Приморского бульвара по выходным. Потом отвоевали уж не знаю как совсем убитый и никому тогда не нужный подвальчик на Горке, отремонтировали его и с тех пор дают там спектакли. Место хорошее, тихое, центр города. Ну, и называться стали Молодежная театральная студия «На Горке». Дают детские спектакли, наловчились распространять билеты по школам, как-то окупаются. Иногда для души ставят что-то взрослое, и ставят очень неплохо. Студия, в общем, уже давно не совсем молодежная – некоторые бойцы там все двадцать лет играют. Новички к ним приходят, конечно, кто-то остается, кто-то отчаливает – но задают тон по-прежнему «ветераны». По-моему, даже в профессиональном городском драмтеатре за это время труппа целиком сменилась раза три, а эти держатся кучкой. Слипченко вот там чуть ли не с самого начала…

- Это у вас при театре, что ли? – спрашиваю, возвращая пиво.

- Нет, из театра там только я. И, сразу чтобы знал, девчонок там тоже нет. Не спрашивай, почему – когда вникнешь, сам сообразишь.

Я вдруг понимаю, что почесываю локоть сквозь повязку и уже прилично его расчесал. Тьфу, блин.

- Ты же сейчас не слишком занят, вроде, – подначивает Слипченко.

- Ну, как не занят… Пацанов вот тренирую… В мае соревнования в Симфе, может, и на чемпионат Украины прорвемся…

- Да нет, я знаю, что ты при деле. Теннис – это вещь. Но чего-то ведь сверх того хочется?

Я вздыхаю.

- Знаешь, Коля, – говорю. – Если бы я тебя ещё с института не знал, я бы сейчас решил, что ты пидорас. Клеишь меня, как…

Спипченко откидывается на спинку скамейки и хохочет.

- Был я в Москве, – говорит, – и попал к одному художнику в гости. Лет пятнадцать назад. Познакомились в театральной мастерской. Ну, он мне картины свои показал, вполне нормальные, кстати, и начал прощупывать – «а как вы к относитесь к свободе нравов, мол, в жизни творческая натура должна попробовать всё»… Я, конечно, в голос не заржал, но как-то вот так не сдержался и хрюкнул. Как он перепугался – не поверишь. Поползновения как отрезало. Они тогда ещё робкие были, стеснялись. Пиво ещё будешь?

- Не.

Пауза.

- Так что ты надумал?

- Я, в общем, не против, хотя странно мне, что ты так темнишь. Что с твоей игрой не так?

- Две вещи, – Слипченко заглядывает через левое плечо за спинку скамейки и акуратно ставит туда опустошенную бутылку. – Первая: если рассказать – не поверишь. Просто вот не поверишь и всё. Я бы, например, не поверил. Поэтому и не рассказываю, увидишь всё своими глазами. Второе: обратной дороги нет. Это не привыкание, это как с парашютом прыгнуть – если случилось, так случилось, не вернешь, хорошо оно было или плохо. Так и здесь: если входишь в игру, задний ход дать уже не получится. А самое главное, – он широко улыбнулся, – и не захочется.

- Чем я рискую? – спрашиваю.

- Это риторический вопрос? – уточняет Слипченко.

- Нет.

- Хм. Хм-хм. Хм-хм-хм… Пытаюсь сообразить, чем. Новыми впечатлениями, пожалуй. Острыми, хе-хе. Рискуешь острыми ощущениями. Так правильно будет.

- Я не азартен.

- И не надо.

- Знаешь, что мне вся эта тема напоминает? – говорю. – Договор с дьяволом. Я продаю душу, а взамен получаю рекламный буклет без текста. И билет в одну сторону невесть куда.

- Браво! – Слипченко улыбается, потом перестраивает лицо в демоническую маску. – Благодарю: не надо мёртвых мне! От трупов я держуся в стороне. Нет, дайте мне здорового вполне – таких я мертвецам предпочитаю: как кошка с мышью с ними я играю! – Он гулко и торжествующе хохочет, злодейски двигая бровями.

- Слабо, – говорю. – Надо поработать над мимикой.

- Что ты понимаешь в системе Декру, о зритель на галёрке? – Слипченко лениво встаёт со скамейки, потягивается и вдруг одним движением переливается в Гамлета, который ищет ответ в пустых глазницах Йорика.

- А вот это хорошо, – говорю. – И сам образ, и момент преображения.

- Это что, – он выскальзывает из Гамлета, снова становясь Колей Слипченко. – Ты видел, как я играю Крокодила Гену?

Я лежал, прижавшись щекой к бесконечно сухому пергаменту Великой Пустыни и цеплялся взглядом за трещину в окаменевшей глиняной корке. Мои пальцы, скрюченные, как лапа неясыти, пытались добраться до этой щели, чтобы вонзиться в неё, использовать как опору, как новый рубеж, и любое движение вперед отзывалось во мне смертью. Каждый мой сустав, каждый позвонок, каждый осколок кости был связан звенящей от натяжения струной с выпавшей из чаши горизонта невидимой точкой. Струны тянули меня назад – туда, откуда я сначала бежал, затем шел, затем полз, вымаливая у Пустыни каждый вдох. Я не смел оглядываться на пройденный путь – струны могли запросто вырвать мои глаза из глазниц. Струны моих пальцев ломали фаланги. Струны моего дыхания удавками перетягивали горло.

Я выиграл ещё одну пядь. Струны издали неслышный космический аккорд, который я ощутил в дрожи Великой Пустыни – и ответил ей не то вздохом, не то смехом.

Рано или поздно струны должны были вырвать из меня скелет – или порваться.

Я знал, что это только сон, но это знание не смягчало натяжения струн или скрипящей сухости глины. Во сне я всё равно оставался собой. Я никому не мог отдать мои струны.

Не веря, что смогу преодолеть следующий дюйм, я ещё немного продвинулся вперед, на неуловимую долю тона отдалившись от звенящей за горизонтом ненависти.