В то время ещё сидели по лагерям «подрывные элементы», которых осудили за хранение этой «антисоветской агитации» — их письма публиковали и «демократические» журналы, и «почвеннические», потому что Булгакова хотели подтащить к себе и те, и другие. Одни тыкали пальцев в Шарикова, видя в нём главную цель авторской сатиры, другие — в Преображенского, видя в нём то же самое. И совсем мало было таких, которые говорили: «опомнитесь, да они оба «хороши», каждый по-своему…»

Шариков — конечно, хорош. Но если он — явная карикатура, хотя бы и писанная с натуры (в дневниках М.А. есть несколько заметок, по которым хорошо видно, из каких событий Полиграф Полиграфыч сложился), то с профессором Преображенским всё значительно сложней. Для карикатуры он слишком приятен (более чем возможное у тогдашнего пролетарского читателя «классовое чувство» мы проигнорируем — за неактуальностью), хотя от «положительности», очевидно, далёк. Хотя бы потому, что он тут отлично пристроен…

Булгаков наверняка Преображенскому сочувствовал — это заметно. Профессор, как и сам Булгаков, помимо своей воли «вляпался» в советскую реальность, к которой принадлежать, по большому счёту, не хотел бы, и пытается жить в ней так, как будто для него ничего в мире не изменилось. Он подчёркнуто удерживает в квартире старые порядки, хотя за её пределами всё давно уже решительно не так. Квартира Преображенского — бастион анахроизма, удержать который ему удаётся до поры до времени только с помощью наслоения одних компромиссов на другие (как бумажки от советских органов, которые защищают его «бытовой пузырь» от посягательств других советских органов). Но каждый компромисс истончает стенки «пузыря», и для наблюдателя (он же читатель) нет никаких сомнений, что не за горами уже печальный день, месяц, год, когда у профессора отберут сначала «броню», потом комнату, вторую, потом прислугу, потом придётся ужинать в спальне, потом выгонять из операционной (бывшей смотровой) соседей по образовавшейся коммуналке, которые придут жаловаться на запах хлорки и очереди больных в общем коридоре…

Всё это достойно сочувствия, конечно, но гораздо важнее, что Профессор отказывается такое своё будущее видеть. Он упрямо отрицает очевидное — в том числе очевидное и для автора. Булгаков, похоже, такого поведения своего персонажа тоже не понимает. В его отношении к Преображенскому постоянно проскальзывает горькая ирония: что вы, батенька, — светило, а таких простых вещей не сознаете? Что ж вы всё грозитесь уехать, хотя ясно ведь, что не уедете, потому что привыки уже к этому хамству, бюрократии, классовому чванству, Чугункиным, а что важнее — привыкли чувствовать своё превосходство над ними, убогими, привыкли бравировать тем, что «не любите пролетариат», привыкли пугать Швондеров до потери штампа «Уплочено» демонстративными телефонными звонками «наверх», привыкли за приличную мзду выполнять аборты малолетним любовницам крупных совслужащих… Вы приспособленец, батенька, почти как они. Вы здесь прилипли.

И как бы Булгаков вам ни сочувствовал, Филипп Филиппович, вы, к сожалению, обречены.

Точно так же, как и Шариков. Хотя и по совершенно другим причинам.

© Александр Житинский

Меня Андрей Николаев ничего делать не заставлял, но многое, очень многое из того, что мною было сделано, начиналось и делалось с его подачи, с его помощью, при его немедленном и горячем участии и энтузиазме. Бог знает сколько всего мы просто сделали вместе, за неимением более подходящих названий, «в соавторстве».

А ещё он был одним из трёх человек, которые сделали возможным мой переезд в Питер в 1994 году.

Я ему очень многим обязан. И я этого никогда не забуду.

Прощай, Сизиф. Пока я жив, ты всегда можешь рассчитывать на двести (и ещё пригоршню) мнемонов.

Таня, ребята. Я не знаю, что сказать. Извините.

Андрей Николаев (1961-2012)

Псковская Одигитрия (начало XIV века), «Христово распятие» Дионисия (конец XV века)…

…и «Вознесение Господне» Андрея Рублёва (1408).

И всё это в полной гармонии с мозаичным куполом работы византийских мастеров той же эпохи…

- Сколько лет лошадке, приятель? – полюбопытствовал мистер Пиквик, потирая нос приготовленным для расплаты шиллингом.
- Сорок два, – ответил возница, искоса поглядывая на него.
- Что? – вырвалось у мистера Пиквика, схватившего свою записную книжку.
Кэбмен повторил.
Мистер Пиквик испытующе воззрился на него, но черты лица возницы были недвижны, и он немедленно занес сообщенный ему факт в записную книжку.
- А сколько времени она ходит без отдыха в упряжке? – спросил мистер Пиквик в поисках дальнейших сведений.
- Две-три недели, – был ответ.
- Недели?! – удивился мистер Пиквик и снова вытащил записную книжку.
- Она стоит в Пентонвиле, – заметил равнодушно возница, – но мы редко держим ее в конюшне, уж очень она слаба.
- Очень слаба! – повторил сбитый с толку мистер Пиквик.
- Как ее распряжешь, она и валится на землю, а в тесной упряжи да когда вожжи туго натянуты она и не может так просто свалиться; да пару отменных больших колес приладили; как тронется, они катятся на нее сзади; и она должна бежать, ничего не поделаешь!

В оригинале, конечно, текст повыразительнее будет, но и в переводе Кривцовой/Ланна тоже всё наглядненько. Не меняют уже таких лошадок – не только на переправе, но и вообще не меняют. Они для этого слишком слабы.

И, кстати, в оригинале кляча была вполне себе мужского рода.

Снято внезапно 6 января 2012 года.

Понте Веккио и другие мосты Арно

Энциклопедическая эрудиция, тонкая самоирония, полная открытость перед читателем, идеальная память… Эти мемуары читаются как репортаж развесистого симпатяги, который готов говорить обо всём, что он видит и что приходит ему на ум. Мысль уклонилась вправо, в сторону, вверх, наискосок, поклон, а вот ещё кусочек — так много всего забавного, важного, познавательного, столько интересных наблюдений, портретов, тем, книг!

Как ему удавалось при всей этой свободе движений ни разу не потерять равновесия, не сдвинуть фокус, не выйти из луча прожектора? Поразительно. На примере этой книги легко показать, что автор суть текст. В художественных произведениях и в популяризаторских книгах он был более скован условностями и задачами, но эта книга было и его, и о нём, и в ней он мог перелиться в текст совершенно свободно. И он это сделал с фантастической органичностью. Между Азимовым и его текстом нет никакого зазора. Они — одно целое. И если Азимов вам интересен как человек, то вы можете купить эту книгу — и получить именно его, завёрнутого в суперобложку.

Нужно ли это переводить? Не уверен. Но то, что это стоит читать — безусловно. Каков герой! Аптечный сиделец, отличник-прогульщик, запойный журналоед, дебютант в 18 лет, практически классик в 24 года, позитронный мозг, встроенный в пишущую машинку. Кэмпбелл выдерживал его без публикаций до тех пор, пока этот восторженный щенок не научился ставить перед собой действительно серьёзные задачи, решать их, усложнять на порядок, снова решать. Публика не успевала развиваться нужными ему и Кэмпбеллу темпами, университетские профессора шипели ему вслед, погремушками хвостов загоняя его в угол. Он уходил сквозь стену. Он знал, как.

Вы думаете, это было фуэте? Это была битва. Кровь, предательства, напрасные надежды, минные поля и просроченные чеки. Там было всё. Удивительно: Джек Уильямсон в воспоминаниях тоже был скрупулёзен в отношении всяких мелких деталей, но из его мемуаров я запомнил именно что отдельные детали. Спрэг де Камп в мемуарах создал великолепные портреты своих друзей и знакомых, а сам остался в них большей частью ароматом трубочного табака и мягкой повествовательной интонацией. Аимову удалось всё это срастить с собой, остаться неразделимым со временем, идеями, соратниками, историей и фантазией.

Если романы Азимова сделали меня его читателем, то его мемуары приучили меня видеть в нём друга.

Да, я не объективен. Даже не пытаюсь. Ну и чёрт со мной.

Само собой, приём этот вполне универсален. Более того: в одном из ракурсов, который доступен нам отражённым в буквах, Андрей Лазарчук в изложении Евгения Лукина именно его делает ключевым для описания турбореализма как направления: «Турбореализм постулирует: мир веществен, однако постигается нами по большей части через описания, оставленные другими людьми [это я выделил - СБ]. Мы не в состоянии отличить объективную истину от ее искажений и преломлений. Литература дает картину этого мира.» (Е.Лукин, «Враньё, ведущее к правде»).

С одной стороны, простого существования определения вполне достаточно для того, чтобы считать и определяемое явление virtually существующим. С другой стороны, явление/понятие закрепляется в реальности только после установления связей с достаточным количеством смежных явлений/понятий, созданием «критической массы» собственных отражений в них.

В Википедии существует обычай вычищать статьи, которые не обзавелись убедительными АИ (авторитетными источниками). Например, понятие, игнорируемое всеми, кроме его автора, выжить в Википедии шансов имеет немного – стоит поставить под сомнение его значимость, и защитить его не удастся. Гугль просто не найдёт аргументов, пригодных для его защиты. Отражений нет – значит, предмета тоже нет.

В этом смысле мне видится чрезвычайно поучительным существование в библиографиях статей «История одного города» и русский турбореализм 1990-х гг.» (1999) и «Чехов в зеркале русского турбореализма» (2000) доцента кафедры истории русской литературы Тверского госуниверситета Александра Юрьевича Сорочана. Турбореализм не просто существует «виртуально», он наглядно увязан с русской классикой (которая существует «абсолютно»), свидетельством чего служат перечисленные в библиографиях публикации.

До чего же всё это турбореалистично – я просто передать не могу. Ладно, поверьте на слово.

Дайвайте поиграем сложившуюся ситуацию за оппозиционные силы. 

Исхожу из того, что цели сторон (как я их понимаю) по итогам выборов не изменились – с поправкой на то, что какого бы то ни было единства стратегической цели у ветвей оппозиции как не было, так и нет, так что отыгрывать ситуацию за неё как за некую общность можно только в очень узком условном коридоре. Предпосылки для «разбегания» по своим лагерям у оппозиционных фракций уже определились – «жирные» КПРФ и эСэРы, по логике ситуации, сейчас начнут играть в коалиции с ПЖиВ, а «низкокалорийным» правым ничего не останется, кроме как включить их в список неизменно поносимых российских язв – наравне с дураками, дорогами и пЕдРом. Вот эту линию раздела и примем за естественный ориентир. 

Учитывем, что слабой стороной всей оппозиции, включая и «низкокалорийную», является наблюдаемое отсутствие практичных программ на долгосрочную перспективу, которые не оказывались бы на проверку патетическими декларациями о приоритетах демократических принципов. Если в таких программах и встречаются упоминания об усилении местного самоуправления, восстановлении системы правосудия или о бюджетной реформе, то в достаточно абстракном ключе и без попыток применить эти тезисы к нынешней российской ситуации. Читающий такую программу оказывается в положении попавшего в шторм моряка, которому показали маяк, но не дали лоции, и который только врезаясь в камни понимает, что ушёл с фарватера. Я надеюсь (беспочвенно, конечно), что у этих партий есть в загашнике что-то вроде «дорожных карт», план практических действий при условии получения ими контроля над ситуацией, или хотя бы представление о том, что такой план необходим. Ещё полезнее были бы «мозговые центры», которые постоянно разрабатывали бы ситуационные модели и оперативно увязывали «дорожные карты» с реальными процессами. Наличие «в тылу» таких «think tanks» решило бы целый ряд стратегических и тактических проблем оппозиции – во всяком случае, сделало бы их действия минимально осмысленными в долгосрочной перспективе. 

В такой ситуации разумно сосредоточить усилия оппозции на том участке, где есть серьёзный публичный успех – на «авторской» теме Алексея Навального.

Как бы разнообразных партийцев ни раздражало, что Навальный остаётся вне партийных структур, следует внятно проговорить, что именно такое положение и даёт ему возможность развиваться как политику. Его ситуация сложилась как итог естественной эволюции и даёт Навальному максимум степеней свободы, которыми он активно пользуется. Не «принадлежа» никакой партии, он мобилен, не собирает всероссийских съездов для принятия стратегических решений, зато поддерживать его при этом могут члены/активисты любых партий, не опухая при этом от всегдашних межфракционных предрассудков. Проекты «РосПил» (+»РосЯма» и пр.), впечатляющие результатами судебные войны с коррупцией в ВТБ и «Транснефти», генерация мема ПЖиВ, бурная информационная активность в сетевых медиа, организация массовых кампаний в Интернете и раскрутка электоральной тактики своего имени – для всего этого принадлежность к какой бы то ни было конкретной партии Навальному оказалась не нужна. С 2008 года его персональный рейтинг как политика вырос настолько, что ему всерьёз прочат реальные президентские перспективы (которые он, к счастью, пока отвергает). И выход декабрьского номера «Esquire» с лицом Навального на обложке (издевательски приуроченного, кстати, к только что закончившимся выборам) в этом контексте выглядит почти как неформальное объявление его «человеком года».

Обратите внимание: что речь не об идеологии, которой руководствуется Алексей (если она вообще им для себя сформулирована), а о том, что успех его личной стратегии стал самым заметным политическим результатом, который связывается с российской оппозицией в целом. 

В этом утверждении ясно читается и слабость «низкокалорийной» оппозиции, и уязвимость достингнутого Навальным результата – потому что его успех, даже относительный, выглядит на фоне прочих «достижений» оппозиции скорее статистической флуктуацией, чем правилом. 

Напрашивается вопрос: могут ли другие фигуранты политпространства «склонировать» стратегию Навального, раз она приносит такой несомненный успех? Никаких препятствий, вроде бы, для этого не существует. Случаев высокопоставленной коррупции заведомо больше, чем Навальный сможет «освоить» в одиночку; если инсайдерские источники информации нашёл Алексей – их могут найти и другие; профессия юриста не является экзотической; сетевая активность Навального тоже не выглядит хоть сколько-нибудь уникальным «ноу-хау». И если коррупционная система кряхтит и местами даже сбоит под напором одного только «миноритарного акционера», что будет, когда публично и согласованно вскрывать её пороки через суд возьмутся ещё два-три десятка политических нонконформистов? 

Объясните мне, почему этого до сих пор не происходит, а то я определённо чего-то очень важного не понимаю в российской политике. (Версию «потому что вся оппозиция – кремлёвский проект» прошу не предлагать ввиду её чисто религиозной подоплёки. Попытайтесь изобразить что-нибудь хотя бы в первом приближении секулярное).

Впрочем, вот сходная тема: общественный мониторинг нарушений на выборах. Если рассмотреть недавние события вокруг «Голоса» и включить их в контекст других родственных сюжетов, картина получается следующая. Система вынуждена довольно остро реагировать на вмешательство профессионала, который не только заметит нарушение, но и окажется в состоянии его зафиксировать в качестве доказательства, допустимого во «вменяемом» суде. При это единственным для жулья способом «отбиться» оказывается «невменяемость» суда – приём привычный, но до неприятности очевидный со стороны. Чем больше профессионалов занимаются мониторингом, тем ниже падает репутация судебной системы (хотя, казалось бы, куда уж ниже) и тем больше у заказчиков фальсификаций неприятных хлопот. Положим, репутация суда их не волнует вовсе, но вот хлопоты… Гораздо рациональнее всячески снизить число профессионально подготовленных наблюдателей. Неподготовленный всё равно никакой опасности не представляет: даже если он что-то увидит, оформить должным образом не сумеет, так что вся его наблюдательность пропадёт втуне. Благодушного утверждения Чурова «серьёзных нарушений не зафиксировано» оказывается довольно, чтобы возмущение масс и бурление страстей обратилось тишью да гладью. Жалобы поданы на недолжном бланке. Не было ничего. Не-бы-ло. И разбираться не в чем, даже скучно. 

Соответственно, для оппонентов ПЖиВ совершенно необходимо не только постоянно готовить квалифицированных наблюдателей, которые не затруднятся подать заявление на должном бланке, но и создать технологию по доведению судебных разбирательств по таким делам до логического завершения (вплоть до Страсбурга). Но это дорого. Юристам того же «Голоса» под силу вести одновременно лишь несколько дел, хотя поводов для возбуждения разбирательств (пусть даже большая их часть не подтвердится) – ну, вы знаете. А что, есть другие пути для приведения ситуации к норме?

Ключом к успешности стратегии ПЖиВ (и «вертикали»), кстати, остаётся избыточность доступного для её реализации ресурса. ПЖиВ по-прежнему работает на сохранение положения, в котором управленческая/партийная «вертикаль» беспрепятственно получает ренту от контроля над экономикой и всяческой администратурой. При этом одним из заметных направлений защиты этой системы является «ценовой блок» – любые действия, направленные против собственных интересов «вертикали» (например, те же иски по поводу нарушений на выборах), введением административных, организационных и формальных факторов если не исключаются совсем, то уж во всяком случае исключаются в массе – у инициаторов разбирательств ресурсов хватает только на единичные иски, хотя поводов для них может быть гораздо больше. Уже сама массовость заявлений о нарушениях делает работу по их проверке (и, тем более, наказанию) экономически неподъёмной. В общем, старик Честертон по-прежнему актуален: лист надо прятать в куче листьев. «Золушка, к нашему возвращению разбери мешок фасоли – белую отдельно от чёрной. И не забывай руки мыть – в мешок два ведра говна вылито». 

Извините за пахучую метафору, не сдержался.

Никаких поддающихся оценке ресурсов, которые позволили бы в осмысленные сроки расчистить эти (и многие другие) «авгиевы конюшни», у оппозиции не наблюдается. Сферой приложения для её усилий вынужденно остаются частные случаи, но никак не модификация системы, даже в малой её части.

И это уже не зависит от того, будет ПЖиВ протводействовать «очистке» или нет. Даже если завтра «ЕдРо» как политическая сила волшебно испарится и пункт о реабилитации государственных институтов сам собой встанет в повестку дня, неизбежно придётся сначала ответить на вопрос – за счёт каких средств эту реабилитацию проводить? 

Никаких вариантов оптимистического ответа на этот вопрос я не вижу вообще. Возможность для «плавного» перехода из «вертикального» в новое аггрегатное состояние, как это ни печально, для России отсечена. Переход этот так или иначе состоится, куда уж деваться, но «плавным» он точно не будет. Разве что немыслимым чудом. «Потерпи, всё обойдётся. Как-нибудь».

«Спасибо партии родной за то, что стало со страной.»

«Засирание» информационного пространства – это не только естественное следствие роста аудитории Сети, но и довольно мощный инструмент снижения влияния оппонентов – как «глушилки» зарубежных радиотрансляций в советские времена.

Чем больше усилий/времени/нервов пользователю приходится третить на выцеживание релевантной для него информации из мусора, тем меньше шансов, что пользователь с этой информацией в итоге встретится. Сквозь «помойные завалы» добирается до цели только самый стойкий и целеустремлённый – как правило, тот, кто точно знает, что искать и, соответственно, уже знает 99% ответа на интересующий его вопрос. Тем самым аудитория каждого высказывания сужается до минимума, высказывание перестаёт быть значимым за пределами того круга, который его содержание уже понимает и даже разделяет. Из-за этого, помимо прочих неприятных последствий, становятся маловероятноми конструктивная критическая оценка высказывания, вменяемая дискуссия и дальнейшее развитие темы (я называю этот эффект «изоляцией мнений»).

Достигается этот эффект довольно просто. Очевидно неадекватные или дезориентирующие комментарии к публикациям работают на подмену её основного контекста – другие читатели часто (слишком часто) начинают реагировать на неадекват комментатора, а не на публикацию так таковую, тем самым автоматически сводя тред в мусоропровод. В том же направлении работают целенаправленные искажения всяческих голосований/опросов – после явной «накрутки» их результаты становятся в целом необсуждабельными, не подлежащими оценке вообще.

Такой эффект должен быть исключительно выгоден участнику информационного процесса, который не в состоянии предъявить обсуждабельные тезисы или защитить их – тем самым в значительной степени выводятся из информационного обращения и лишаются влияния темы, в которых заинтересованы оппоненты. Не через опровержение, не путём критики и сопоставления тезисов, а с помощью налаживания и поощрения элементарного информационного говномёта. Форумные тролли, накрутчики голосований и засиратели тредов могут действовать по зову собственной природы или по заказу (думаю, хватает и тех, и других), но общим итогом их деятельности становится загаживание информационной среды до такой степени, что она оказывается почти непригодной для существования.

«Опомоивание» информационной среды эффективно работает как тактический приём, но куда интереснее оценить его как стратегию. То есть, представим себе, что поддержание информсреды в состоянии свалки может быть не средством, а целью. Первым же следствием этого допущения становится то, что инициатор описанной стратегии вообще не заинтересован в «дееспособности» информационной среды даже для себя самого, не испытывает потребности пользоваться ею как сколько-нибудь эффективным инстументом. Речь при этом идёт не только об Интернете, который является лишь наиболее наглядной реализацией механизмов информационной среды, но об информации вообще. Инициатор такой стратегии намерен существовать вне информационной парадигмы – точнее, он в этом отношении самосдостаточен, располагает внутри себя всеми необходимыми для него самого информационными инструментами и не испытывает никакой необходимости в обмене информацией с «внешним миром». Если финальный кадвр профессора Выбегалло в повести Стругацких только намеревался «закуклиться и свернуть пространство», то гипотетический инициатор обсуждаемой стратегии действует так, будто он это намерение уже полностью воплотил. Но поскольку чисто технически информационный «кокон» нереализуем, создаётся наиболее близкий его аналог: вырожденная информационная среда, которая (в идеале) гасит любые возмущения.

Я далёк от мысли, что реализация этой стратегии является кем-то осмысленной и внятно поставленной задачей, скорее, это некий обобщённый результат применения нескольких более частных стратегий. Нет «тёмного властелина», который всё это замыслил и воплощает в жизнь, скорее, речь может идти об ассортименте экономически влиятельной мрази, для которых «засирание» информационной среды является вполне побочным результатом жизнедеятельности.

And Now for Something Completely Different.

«Распылённость» источника стратегии не отменяет необходимости искать способы контригры.

Понятно, что дешёвые и простые решения в этом случае никому не грозят – создание «белого шума» в любом случае обходится дешевле, чем усилия по структурированию информации, – речь, видимо, может идти только о создании настолько доступных и эффективных инструментов организации личной информационной среды, что их использование станет естественным для большинства пользователей.

Комплексное решение для этого случая выглядит чертовски сложным, но в принципе возможным. Ряд частных предпосылок для существования среды с такими характеристиками создают некоторые западные стартапы. В определённый момент их сочетание может создать новое качество, контуры которого уже более-менее вырисовываются.

«Я нашел этому поистине чудесное доказательство, но поля книги слишком узки для него.» © Пьер Ферма

Сто лет назад, в ноябре 1911 года, начались публичные показы первого русского полнометражного фильма «Оборона Севастополя». Николаю II фильм был показан частным порядком в Ливадии ещё 26 октября. Примерно через месяц после этого фильм стал показываться так, как было задумано – со звуком и спецэффектами.

«Грохот орудий, море огня, смерть со всех сторон — главное содержание кинематографической исторической картины «Оборона Севастополя», продемонстрированной вчера в Большом зале консерватории. Военный и симфонический оркестры, хор певчих дополняют впечатление. К сожалению, наиболее интересные из изображенных на картине эпизодов не имели отчетливости; за недостатком света все сливалось в какую-то сплошную массу. Большинство надписей, характеризующих содержание отдельных картин, было совсем неразборчиво. Мало того, в первом отделении произошел перерыв, который продолжался более 10 минут. Такие эффекты вызывали большое неудовольствие немногочисленной публики. Свист и крики часто слышались, особенно в начале демонстрации. К недостаткам же следует отнести малое сходство центральных фигур картины — Нахимова и Корнилова (герои изображены великанами, театрально жестикулирующими).»

«Русское слово» от 23 ноября (по старому стилю)

 

В течение нескольких дней «Оборона Севастополя» демонстрировалась в Большом зале консерватории. Это было сделано с целью. Я хотел показать театровладельцам, как следует обставлять демонстрацию таких больших картин. Кроме того, я учел, что без музыкального сопровождения впечатление от картины будет значительно ослаблено, а съехавшиеся отовсюду покупатели должны были увидеть товар лицом. Но техническая сторона самой проекции оказалась далеко не на высоте: не было учтено, что свет от многочисленных пюпитров оркестра, расположенного под самым экраном, ослабит четкость изображения. Неудача меня крайне расстроила, но лестные отзывы печати и блестящие результаты продажи заставили забыть все тяжелое и неприятное, связанное с постановкой.

Из воспоминаний Александра Ханжонкова

Всех, кто считает себя причастным к отечественному кино, поздравляю с датой.

Яндекс.Новости по ключу «Оборона Севастополя 1911″ выдают что-то глубоко прошлогоднее. Ни про реставрацию фильма, ни про планируемые торжества на лентах ничего не находится. Патриотизм, говорите? Традиции? Ну-ну. 

Что ж, будем собирать всё заново и по кусочкам. Не впервой. 

Рекламная кампания Жириновского даже меня, старого циника, радует новыми обертонами. В Питере мне попадались плакаты с двумя текстовками. Обе восхитительно откровенны.

Первая утверждает, что Владимир Вольфович слышит Голоса. Это чудесно, что в России теперь появилась сила, побудительный мотив которой заставляет вспомнить подвиг Жанны д’Арк. Правда, Орлеанская Дева утверждала, что не только слышала архангела Михаила и святых Екатерину и Маргариту, но и наблюдала их воочию. Владимир Вольфович делать сходные заявления пока не рискует. Видимо, лицезрение избирателя воспринимается им на уровне подсознания как деяние опасное и неприятное. Хотя, казалось бы, кому как не ему, но вот ведь – «слышу» у него в рекламе есть, а «вижу» нет даже намёком. Может, будет ещё. Профессор Стравинский рекомендуют.

Вторая текстовка ещё интереснее: она утверждает, что граждан уже насильственно лишили всего-всего (не уточняется, правда, кто именно лишил), а для прикрытия наготы оставили им только голос. И именно это последнее-распоследнее личное имущество Владимир Вольфович настоятельно рекомендует вручить ему. После чего, понятное дело, гражданам будет уже совсем-совсем нечем прикрыться, сдерживающие факторы исчезнут и буря грянет – безголосая, вестимо. Ум, честь и совесть, как неявно, но вполне логично следует из текстовки рекламы, были конфискованы у граждан заблаговременно, насчёт материальных ценностей и конвертируемой валюты тоже сомневаться не приходится (сказано же: «у вас отняли всё, кроме голоса», разночтений не получается). Даже цепей новообразованному политпролетариату не потерять – ввиду отсутствия оных. Тут Владимиру Вольфовичe подсознательные барьеры не мешают, что, по идее, должно также представлять интерес для профессора Стравинского.

И вообще – с точки зрения медицины всё это очень-очень занимательно.

Да – а кислород попробуйте… И ванны.

Придумал страшное: Алексею Герману-младшему надо снять «Трудно быть богом». Есть все шансы выпустить римейк в прокат ещё до того, как Алексей Герман-старший закончит монтаж оригинала. Получится «очень озорно и хорошо» (с).

Недействующий президент Медведев представляется Марине Литвинович в задней перспективе действующим. Для меня это необъяснимо, там что-то с усиленным самообманом должно быть связано. Если судить по её тексту – перспективный был политик, и единственное, чего ему не хватило для перехода из потенциального состояния в экспоненциальное – поддержки внесистемной оппозиции. «Либералы, прогрессисты и сторонники глубокой модернизации», которые не поддержали Медведева в его задней перспективе, сами себе злобные недотыкомки, потому что могли добиться, но не добились, а теперь и вообще перебьются. 

Добиться чего? Я от этой романтики слегка теряюсь. Медведев так много сделал для того, чтобы ни у кого не осталось сомнений в его абсолютной несамостоятельности как политика, что упоминать о нём в другом ключе можно только ради издёвки (вот как Путин, например) или из сентиментального мазохима (как Гельман). Но речь даже не об этом, вопрос в другом: что такого могла добавить в риторику Медведева оппозиция, чтобы там что-нибудь действенное взбулькнуло и какой-нибудь процесс пошёл? Новую тему? Какую? Риторика про вредность коррупции у Медведева была, про уважение к конституции была, про модернизацию была, про слезание с нефтяной иглы была, даже про ответственность кого-то перед кем-что что-то было. Временами прорывалось и нечто в духе несчастного Фёдора Иоанновича – «Я царь или не царь?!» – только очень стеснительно и без уверенности в собственном праве задаваться таким вопросом. И, не дай бог, не выходя из плоскости ритрики. Какими ресурсами могла бы оппозиция укрепить этот хилый политический организм, если она для себя самой за столько лет не смогла выработать сколько-нибудь действенной стратегии? 

Возьмём (просто для примера) обсуждаемые оппозицией подходы к выборам, будь они неладны. Основной мотив дискуссий у оппозиции: как поудачнее показать на них «ЕдРу» дулю в кармане – снизить явку или повысить протестное голосование? При этом никто даже не пытается делать вид, что «ЕдРу» от этой дули будет жарко или холодно, общее мнение – итоги выборов «нарисуют» при любой явке.

Но раз ожидаются столь масштабные нарушения, если уже известны методы фальсификаций (мало того, что по предыдущим выборам известны, так ещё и новые «методички» в сети просочились), то почему бы не сосредоточить практические усилия именно на этой теме? К чёрту агитацию, раз избиратель всё равно за ПАРНАС проголосовать не сможет, надо бить по самому уязвимому месту – по нарушению законов. Места, сроки и способы фальсификаций фактически объявлены заранее. Методы нейтрализации наблюдателей тоже известны по предыдущим выборам. Есть все предпосылки для того, чтобы тщательно подготовить контрмеры, научить активистов неопровержимо фиксировать нарушения, собранные свидетельства предъявлять в интернете, довести до суда по крайней мере низовых фальсификаторов, бить публичностью доказательств, анализировать итоги разбирательств. Заставить «ЕдРо» защищаться не от виртуальной дули в кармане, а от публично предъявленных и подкреплённых доказательствами обвинений. А главное – свести всю эту информацию в связную систему, доступную для многофакторного анализа, и сделать её общедоступной. 

От предыдущих выборов в этом смысле не осталось ничего структурированного. Нарушения были? Как и кем они были выявлены? Были они доведены до суда? Если нет, то по какой причине? Если да, то с каим результатом? Кто из уже попавшихся «на горячем» будет работать на следующих выборах? От кого мне ждать такие сводки – от дедушки Чурова или от юристов ПАРНАСа? 

Тут нет ни на копейку революционной зашибись-романтики, тут одна только скучная и скрупулёзная бухгалтерия, но если что и сможет сработать, то лишь она. А если её нет, о каких вообще «тотальных нарушениях» закона о выборах идёт речь? Непредъявленный предмет разговора можно просто игнорировать. Запросто.

То, что такой «бухгалтерии» в виде доступного и связного документа сейчас нет в открытом доступе, говорит мне о действенности оппозиции гораздо больше, чем её, извините за выражение, программные документы. Что невыполнимого в том, чтобы свести в систему уже имеющиеся данные и тем самым сделать наглядным и осязаемым масштаб фальсификаций? Чего для этого не хватает – ресурсов? желания? мозгов? Но ведь та же Литвинович с командой собрала открытые данные по криминальным связям членов правительства, – значит, задача решаема хотя бы в первом приближении?

Риторика, не подкреплённая осязаемым результатом – это ни разу не действенность. Стратегия не имеет смысла, если она не воплощается. Намерение – не поступок. Не верите? Посмотрите на печально размытого Диму Медведева и убедитесь.

Капитан Очевидность mode off.

Всплыло в работе. Прошу помощь зала по следующему поводу:

«За рекой Ляохэ загорались огни,
Грозно пушки в ночи грохотали,
Сотни храбрых орлов
Из казачьих полков
На Инкоу в набег поскакали…»

Вопрос естественный: известны ли кому публикации этого текста до 1917 года или хотя бы в эмигрантских русскоязычных источниках первой половины XX века? Ссылку на книгу Краснова я проверю de visu сегодня вечером, но, похоже, к ней этот текст «прицепили» уже в интернете. 

А вот это я жду с приоритетом «ноль». Эндрю Никкол – это «Гаттака», «Симона» и сценарий «Шоу Трумана». «Время» («In Time») он поставил по собственному сценарию, это снова социально-философская фантастика.

В недалёком будущем научились «отключать» ген биологического старения. Достигнув 25 лет, люди остаются такими же молодыми, пока им не приходится умереть. Потому что для предотвращения перенаселения для каждого включается режим «платной» отсрочки смерти: заработанное время становится единственной универсальной валютой, которая позволяет человеку оставаться в живых. Достаточно взглянуть на свой банковский счёт, чтобы узнать, сколько лет, месяцев, дней, часов, минут и секунд тебе осталось. Или сколько времени жизни ты можешь отдать тем, кого любишь.

Вот такое кино. На вечер 27 октября меня не занимать, прилипну к экрану.

Дорогие новостники. Каждый раз, когда вы показываете мне заголовок, извещающий, что некто что-то может, я испытываю несказанную радость за вашу высокую квалификацию. Такие заголовки – очередная вершина жанра, качественно новый уровень, достигнутый через просветление и осознание. Не сообщение о движении, а уведомление о том, что возможность двигаться пока осталась. Кто-то может что-то сделать. Это же великолепно. Может и не сделать, конечно, и тогда будет не так хорошо, но если вдруг сделает? А? Представляете?

А как разнообразны возможности применения! Вот свежие примеры заголовков из Яндекс-новостей.

«Генпрокуратура может развалить дело следователя Дмитриевой». Уверен, мало кто сомневается в способности Генпрокуратуры развалить всё, что угодно, но всегда приятно получить подтверждение чьей-то высокой развальной квалификации. Заголовок справляется с поставленной перед ним задачей изумительно. Намечена генеральная тенденция, расцвечены ожидания, аудитория взволнована высоким потенциалом события.

«Скандалом может обернуться победа россиянки на конкурсе красоты «Мисс Грузия – 2011»». Скандала ещё нет, говорит нам заголовок, но мы идём впереди событий, мы рвёмся к нему и непременно достигнем желаемого. Потому что скандал – это когда о событии пишут, что это скандал, даже со словом «может». Двинем эту тему!

«Призовой фонд конкурса развития новой Москвы может достичь 10 млн руб.» – а может и не достичь, а может и не десяти миллионов, а ста десяти, а может вообще не смочь – полная неопределённость! Одним словом «может» заголовок ставит под сомнение событие, которому новость посвящена. Оцените, прошу вас, изящество, с которым автор заголовка передал читателю собственный здоровый скептицизм. Это мастерство. Это неистребимо.

«МИД РФ: Шанс на сотрудничество с США по ПРО может быть упущен». Здесь слово «может» выразительно просто до экстаза. Как много в нём! Новость одним только заголовком сообщает читателю, что соответствующим полимерам практически пришёл абзац. В переговорах по ПРО нет результататов, есть только «шанс на сотрудничество». И именно он может быть упущен. Дополнительная тонкость в том, что заголовок программирует именно такой исход – будь там сказано что-то вроде «МИД прилагает усилия к поимке шанса», коленкор был бы совсем другой. Но со словом «может» всё гораздо лучше, правда ведь? Потому что «может» не означает ни «хочет», ни «намерен», ни тем более «будет». Он просто «может». Имеет право. Разрешительная форма. Шанс может быть упущен, заголовок ему это дозволяет.

Я не рискну продолжать перечисление, я слишком счастлив. Одно слово – и такое разнообразие выразительных средств.

А какой потенциал по обогащению информационной среды! Вот смотрите: я могу спрогнозировать, что авторы заголовков новостей могут расширить употребление производных от «мочь» словоформ до ещё больших высот. Даже если я такого прогноза не сделаю, употребление слова «могу» в связи с формулировкой создаст впечатление, что я его уже сделал. Кого-то это впечатление может обмануть, он обрушится на мой пргноз (которого не было), и разнесёт его в пух и прах. Тем самым прогноз может оказаться впечатан в информационную реальность, хотя я его не делал, на что могу при необходимости указать в любой момент. Информационного повода нет, но информации о нём уже много.

Иногда мне даже кажется, что её слишком много. И что всё более широкое употребление слова «может» в заголовках новостей является не показателем роста мастерства новостников, а свидетельством растущего вала фальсификаций и манипуляций.

Но это ведь просто иллюзия, правда?