То, что эти журналы продавались с необрезанным блоком, я знал, но я понятия не имел, что в сочетании с pulp-бумагой это выглядело настолько отвратительно.

И всё равно – ощущение истории охрененное. Вот эта махровая попсня легла на прилавки в аккурат к завершению Второй мировой. И перепечатан в ней фантастический роман Эдвина Лестера Арнолда «Фра Финикиец», впервые изданный в 1890 году. Журнал – как ступенька через целое двадцатое столетие.

Прусь.

В который раз убеждаюсь, что хреновый из меня «запечатлитель». Мне гораздо больше нравится наблюдать происходящее вокруг, чем заниматься его «фиксацией» в том или ином в виде. Даже при том, что связь у меня была, я ни в твиттер, ни в фейсбук ничего на ходу не бросал. Да и фоток сделал совсем немного.

На Пушкинской, перед тем, как начал по-настоящему собираться народ. Успенский, Быков и опять Успенский. Фигуранты перечислены справа налево, если кто не понял.

С утра с Быковым и Успенским (Мишей) обсуждали, сколько читателей придёт прогуляться. В фейсбуке записались 2,5 тысячи. Оказалось, что ориентир это был, мягко говоря, неточный. Собственно, вот на снимке: часто повторявшийся в репортажах мотив. Вид впечатлял настолько, что не сфоткать было нельзя. Все и фоткали.

Народу было столько, что найти затерявшихся в массах писателей было, скажем так, нетривиально. Но у меня «обязательная программа» по этой части была не такая уж и амбициозная – надеялся пересечься с Виктором Шендеровичем. По телефону и письмами мы с ним общались плотно, когда я в «Амфоре» готовил к изданию «Монолог с властью», но лично мы до вчерашнего дня так и не встречались. В целом, удалось: В.А. прибило на мою аллейку журналистско-читательским напором и нам удалось хотя и бегло, но всё-таки «развиртуализироваться».

Мнение о событии? Писатели, ходите ещё!

Свидетельства об этом деятеле бытуют самые разноречивые – от таких, что был он искренним радетелем за Россию, до таких, что был он безумцем и подлежал содержанию в лечебнице. При этом не очень понятно, как второе противоречит первому, ну да ладно.

Суть же шедевра была вот в чём…

27 августа 1917 года в газетах за подписью Керенского было опубликовано заявление:

«26 августа генерал Корнилов прислал ко мне члена Государственной Думы В. Н. Львова с требованием передачи Временным правительством всей полноты военной и гражданской власти, с тем, что им по личному усмотрению будет составлено новое правительство для управления страной…»

Ответ Корнилова не замедлил, и начинался он так:

«Телеграмма министра-председателя за № 4163 во всей своей первой части является сплошной ложью: не я послал члена Государственной думы В.Львова к Временному правительству, а он приехал ко мне, как посланец министра-председателя, тому свидетель член Государственной думы Алексей Аладьин…»

Противоречия в показаниях фигурантов выглядят непримиримыми, однако разрешаются довольно простым допущением. По последующим многолетним разбирательствам историков выходит, что Львова никто и ни к кому не посылал – ни Керенский к Корнилову, ни Корнилов к Керенскому. Свою безусловно историческую миссию Львов придумал и осуществил сам.

К скончанию лета 1917 года Владимир Николаевич уже месяц как был в правительстве не у дел – от обер-прокурорства его освободили при переверстке кабинета, а в новый состав не взяли, за что он, по свидетельствам его знакомцев, смертельно на Александра Фёдоровича Керенского обиделся. Министру иностранных дел Терещенко, например, он говорил приватно, что «Керенский ему теперь смертельный враг». Правда, Львов оставался членом Всероссийского Поместного Собора, но после «министерской» должности это, видимо, было для него ничто, заседания Собора он игнорировал.

Но душа за судьбы Родины у него, скажем так, страдала. И, как и многие неравнодушные граждане, он прекрасно видел, как всё более нарастают противоречия между министром-председателем, видевшим себя прежде всего блюстителем Революции, и Верховным главнокомандующим, который и во снах, и наяву искал спасти Россию от окончательной гибели. Друг без друга они, однако, никак не могли. Генералу Лавру Георгиевичу Корнилову для удержания армии хотя бы в минимально осмысленном состоянии нужна была опора на Временное правительство, пусть даже сдавленное Петроградским Советом за все места. Керенский же без Корнилова не имел ни малейшей возможности располагать лояльными войсками, которые нужны были и для отбивания прибалтийского наступления Германии, и для сохранения хотя бы какого-то внутреннего порядка в Петрограде. Идут длительные переговоры: Корнилов требует, чтобы Керенский вывел армию из-под влияния Совета (фактически отозвал «приказ №1″, который уничтожил армейскую субординацию и дал право солдатским комитетам дезавуировать приказы командования) и допустил расстреливать дезертиров, а Керенский обещает это всё решить, но не хочет (и боится) ссориться с Советом и потому всячески тянет. Трения нарастют.

И тут (22 августа) в кабинете Керенского появляется Львов. Содержание их разговора известно лишь в общих чертах (оно было пересказано обоими участниками, но очень уж по-разному), хотя суть его несомненна: Львов изображает из себя представителя неких неназываемых, но влиятельных сил, «которых нельзя игнорировать», и предлагает введение представителей этих сил в состав правительства. Керенский впоследствии утверждает, что предложение его не заинтересовало. Львов, напротив, описывает весьма энргичное согласие министра-председателя со сделанным ему столь неконкретным предложением и считает, что Керенский даже намекнул на возможность своего ухода с вершин на вторые роли. Так или иначе, никаких итоговых бумаг стороны не пишут и никакой земной конкретики не касаются.

Львов, однако, считает, что получил чуть ли не карт-бланш на переговоры от имени Керенского с Верховным главнокомандующим, и решительно едет к тому в Могилёв. То, что за день до него туда отправился со вполне официальной правительственной миссией Савинков, обсуждавший с Корниловым дальнейшие возможные совместные шаги правительства и командования, ему невдомёк.

Дальше всё как в плохом фильме: только Савинков, закончив переговоры, садится на поезд и уезжает в Петроград, как на перрон в Могилёве (24 августа) высаживается Львов и направляется на свидание с Корниловым. Он принят в Ставке, причём Корнилов, только что переговоривший с Савинковым, видимо, воспринимает Львова само собой разумеющимся уполномоченным и даже не спрашивает у него никаких верительных грамот. Львов сообщает ему, что министр-председатель сознаёт тяжесть момента и, в частности, готов поделиться властью ради наведения порядка и блага державы. В беседе Корнилова с Савинковым похожая тема, вроде бы, мельком затрагивалась, но тут она звучит уже в полный голос – с одной стороны, неожиданно, с другой, в общем, как будто уже обсуждали что-то такое. К тому же, Львов не какой-то там авантюрист, а недавний член правительства, с чего бы ему воду мутить? Корнилов вполне соглашается со сказанным, теперь ему лишь остается в личном разговоре с Керенским утрясти детали.

Львов, вдохновлённый столь положительным результатом своей миссии, в ожидании обратного поезда тусуется в Ставке, бурлящей слухами и намерениями спасти Россию, и набирает впечатлений существенно выше крыши. Ядовитый Деникин в мемуарах пишет о тамошней атмосфере так:

«…Оглушенный всей этой хлестаковщиной корниловского «политического окружения», всеми «тысячью курьеров», он совершенно потерял масштаб в оценке веса, значения и роли своих собеседников. Добрынский, могущий «по первому сигналу выставить до 40 тысяч горцев и направить их куда пожелает»… Аладьин, якобы посылающий корниловскую телеграмму Донскому атаману Каледину с приказом начать движение на Москву и от имени Верховного и офицерского союза требующий, чтобы ни один министерский пост не замещался без ведома Ставки… Завойко, назначающий министров и «собирающийся созвать Земский собор»… Профессор Яковлев, разрешающий каким-то неслыханным способом аграрную проблему…»

Сам собой уполномоченный Львов возвращается в Петроград в полной уверенности, что Ставка готова ко взятию власти, и идёт к Керенскому – на этот раз представляясь ему посланцем от Корнилова. Львов излагает Керенскому предложения Верховного, которые не сильно отличаются от уже известных и почти согласованных, но излагает их практически в форме ультиматума. «Немедленная передача правительством военной и гражданской власти в руки Верховного главнокомандующего… Немедленная отставка всех членов Временного правительства… Объявление Петрограда на военном положении». И, для пущего эффекта, добавляет, что Ставка настроена на устранение Керенского (звучат слова «смертный приговор»), но Корнилов хорший человек и расположен его спасти.

Несомненно, и Львов, и Керенский прежде читали «Ревизора», как люди культурные, они и в театрах его видели наверняка. Однако ни у того, ни у другого ничто в тот момент не ёкнуло узнаванием. Русь, птица-тройка, мчалась бог весть куда, а один искренний Хлестаков совершенно искренне вращал мозги другому, почти такому же.

Керенский, однако, не на шутку напуган – если верить Львову, Корнилов готовит полный государственный переворот. Но Керенский всё-таки знает Львова немного лучше, чем Верховный, а потому решает его проверить. Он требует от Львова записать требования Корнилова (Львов записывает). Затем он назначает на утро прямой провод со Ставкой, на котором, понятно, должен быть и Львов.

Прямой провод состоялся, хотя Львов на него почему-то не успел. Это не помешало Керенскому сообщить Корнилову, что Владимир Николаевич тут, и даже телеграфировать в Ставку несколько реплик от его имени. При этом Керенский как нарочно избегал задавать Верховному прямые вопросы – сыграла не то адвокатская привычка, не то преувеличенная осторожность. В результате каждый из собеседников говорил о своём и каждый понимал сказанное не так, как другой.

Печальный сей цирк (26 августа) зафиксирован документально.

Петроград: «Просим подтвердить, что Керенский, может действовать, согласно сведениям, переданным Владимиром Николаевичем.»

Ставка: «Вновь подтверждая тот очерк положения, в котором мне представляется страна и армия, очерк сделанный мною В. Н-чу, с просьбой доложить вам, я вновь заявляю, что события последних дней и вновь намечающиеся повелительно требуют вполне определенного решения в самый короткий срок.»

Петроград: «Я, Владимир Николаевич, вас спрашиваю: то определенное решение нужно исполнить, о котором вы просили известить меня Александра Федоровича только совершенно лично; без этого подтверждения лично от вас А. Ф. колеблется мне вполне доверить.»

Ставка: «Да, подтверждаю, что я просил вас передать А. Ф-чу мою настойчивую просьбу приехать в Могилев.»

Петроград: «Я, А. Ф., понимаю ваш ответ, как подтверждение слов, переданных мне В. Н. Сегодня этого сделать и выехать нельзя. Надеюсь выехать завтра. Нужен ли Савинков?»

«Настоятельно прошу, чтобы Б. В. приехал вместе с вами… Очень прошу не откладывать вашего выезда позже завтрашнего дня. Прошу верить, что только сознание ответственности момента заставляет меня так настойчиво просить вас.»

Петроград: «Приезжать ли только в случае выступления, о котором идут слухи, или во всяком случае?»

Ставка: «Во всяком случае.»

Корнилов в этом диалоге соглашается с ранее переданным Савинковым приказом Временного правительства прислать в Петроград войска для поддержания порядка и просит министра-председателя приехать для обсуждения предложений о разделении власти, с которыми приезжал Львов. С его точки зрения, это обычное уточнение позиций.

Но для Керенского, который через Львова получил ультиматум, разговор выглядит совсем иначе: его, несомненно, принуждают к капитуляции. На эту наглость министр-председатель ответил, в первую голову, арестом Львова, который в конце концов явился, пропустив самое интересное (включая его собственные реплики на прямом проводе с Корниловым). Первые сутки Львов сидел под охраной в кабинете, соседним с кабинетом Керенского, и до утра был пытаем оперными ариями в исполнении Александра Федоровича (тот был изрядный меломан).

Той ночью Керенский потребовал и получил у правительства фактически диктаторские полномочия под предлогом борьбы с «контрреволюцией». 27 августа произошел обмен публичными обвинениями насчет взаимного подсылания друг другу В.Н.Львова, с которых началась эта заметка, и «Корниловский мятеж» имел честь быть начатым.

Савинков утверждал, что почти сразу осознал случившуюся нескладуху, связался с Корниловым уже без всяких обиняков, пришёл в ужас и попытался остановить катастрофу – тщетно. Во-первых, Керенский был воодушевлён своим величием и оттого почти невменяем, а во-вторых, непосредственное окружение диктатора не склонно было упускать только что открывшиеся широкие перспективы.

Наступал сентябрь, октябрь надвигался.

И кто знает, каким бы он был, если бы в историю русской революции не вмешался Владимир Николаевич Львов. Во многом благодаря ему связка между высшим офицерством и Временным правительством была разорвана, что для Керенского означало бодание с Петроградским Советом уже без всяких союзников. С известными последствиями.

А и вдуматься – что стоило Лавру Георгиевичу сперва документ с полномочиями у Владимира Николаевича спросить? Военный же человек, должен ведь понимать, кажется. А? И история могла бы совсем иначе пойти…

P.S. Описание всевозможных версий этих событитий в мемуарах участников и трудах историков читатель найдёт сам. Предположения о тайных мотивах действующих лиц, субъективные оценки их поступков и неуместно ироничное отношение ко всему вышеперечисленному автор заметки оставляет на своём счету.

В общем, ожидался адский трэшак, но кино внезапно оказалось не без достоинств и даже не без некоторой философической глубины. Откровенных и очевидных сценарных и постановочных глупостей это не отменяет (в числе которых не только неисчерпаемость бензина и боеприпасов в эпоху Сэнгоку, но и сверхзатянутость основного боевого эпизода). Тем не менее, над жанровой бездной фильм всё-таки держится, каким-то киношным чудом в неё не сваливаясь.

Возможно, ключевую роль в этом сыграла не слишком-то «попсовая» мотивация персонажей. Как оказалось, для очень многих из них связь с современностью иллюзорна, мир XX века их мало чем привлекает и удерживает. Кровавая эпоха Воюющих Царств куда вернее соответствует натуре лейтенанта Ёсиаки Иба, чем время вегетарианских манёвров против условного противника и ядерный пепел совсем не условной Хиросимы в памяти. Личных привязанностей у него нет, обязательств перед родной эпохой он не чувствует (и это всерьёз давит ему на психику), а за его спиной почти зримо маячит тень Мисимы. Для трэшака такие навороты, согласитесь, сложноваты, чисто жанровое кино обычно играет по более простым правилам.

Так или иначе, лейтенант решительно вмешивается в события эпохи Сэнгоку – сначала уговариваясь тем, что хамский «антиисторический» демарш вынуждит духов времени выправить явную кривизну и вернуть его подразделение в XX век, но затем всерьёз ставит на «чёрный передел» истории и принимает на себя миссию по её решительному перекраиванию.

Фильмом хорошо иллюстрировать выморочность идеи «футорошока» – история подтверждает, что японцы издавна любую пришлую новинку перенимали влёт, – что конницу, что огнестрел, – почему бы им не «ассимилировать» точно так же танк, вертолёт или джип? Знание, даже поверхностное, японской истории XVI века тоже здорово способствует восприятию сюжета: подоплёка отношений великолепного Кагеторы (то есть, Уэсуги Кэнсина) с не менее великолепным Такэдой Сингэном и известные по хроникам эпизоды их столкновений обыграны в фильме довольно прозрачно (Сингэн, кстати, вообще скрупулёзно «списан» с собственных портретов), что придаёт внешне простому сюжету пару дополнительных измерений.

И хорош, конечно, финал, который выглядит более чем традиционным и закономерным и для японского киномейнстрима, и для эпохи Сэнгоку, но совершенно чужероден для жанрового «трэшака». Добавим к этому совершенно ясные ниточки, которыми в фильме связаны образ современной девушки, ждущей возвращения одного из солдат, и образы прорывающейся в XX век традиционной Японии…

Букет противоречий и камелий, однако. Но – интересно.

Но, само собой, осознать масштабы события смог только после того, как мы вернулись в Севастополь, уже в начале мая. Тогда мне стало… не страшно, нет. Стало жутко.

И, честно говоря, мне от слова «Чернобыль» жутко до сих пор.

1. монополия политической власти;
2. монополия экономических ресурсов и оптовой торговли;
3. право правителя ожидать безграничной преданности служения от своих подданных; отсутствие как личных, так и групповых (сословных) прав;
4. монополия на информацию.»

Отсюда.

- Точно, тут вы попали пальцем в небо.

Ык, подумал я.

Хуже всего то, что меня терзает дежа вю. Мне кажется, что я такую форму подтверждения уже где-то встречал. Надеюсь, что нет, но боюсь, что да.

Все подробности и необходимые ритуалы в подробностях описаны на сайте Ассамблеи.

Неформально предупреждаю: «мастерить» буду доброжелательно, но тот, кто настроится в основном на приём комплиментов, сделает большую ошибку.

Как говорится, добро пожаловать в нашу мясорубку, хе-хе. 

Откуда взялась такая уверенность, если высших сановников государства и даже членов императорской семьи убивали одного за другим? Вот только министры внутренних дел: Сипягина убили в 1902, Плеве взорвали в 1904, добрейший либерал Святополк-Мирский допускает Кровавое воскресенье (только погибших около 200 человек по консервативным оценкам) и спасен от эсеровской бомбы или пули только тем, что сразу после этого отрешён от должности, консерватор Булыгин был недолго и отвалился после Манифеста 17 октября (но в 1919 году его всё равно нашли и расстреляли), реакционер Дурново эсерами приговорён, но по ошибке вместо него в Швейцарии застрелили непричастного иностранца в похожими усами, в 1906 при покушении на новоназначенного Столыпина в доме на Аптекарском острове погибли 27 человек, а в 1911 и сам Столыпин смертельно ранен прямо в притсутствии Николая, который, похоже, в этот момент испытал только громадное облегчение, даже останавливать праздники не счёл нужным…

Николая раздражают слишком настойчивые премьеры, консерваторы, либералы, он не хочет утверждать ни ужесточение, ни смягчение режима, но поддаётся уговорам и утверждает почти одновременно и то, и другое. Понимания ситуации у него нет, ощущения страны нет, хотя ответственность за неё есть, но сия ответственность его при этом как будто ни к чему не обязывает. Ведь Господь не попустит.

И государственники, которых снизу выкашивает террор, а сверху обливают презрением высокопоставленные старцы из Госсовета, ясно видят, что их верность ни Николаю, ни его монархии не нужна. Их предупреждения (а они сбываются одно за другим) падают в пустоту. Их запредельные и искренние усилия по спасению страны размениваются в умозрительных придворных рокировках. Их самих убивают, их дети становятся калеками, но монархия принимает их жертвы как должное. Всё путём. Господь не попустит.

Как они должны это воспринимать? С неизбежностью – как предательство. Они верны монархии, которой, по всему видно, не нужны.

Пример: Сергей Васильевич Зубатов, убеждённый монархист, совсем не ангел, но умнейший и один из самых знающих службистов, выросший от агента-двойника до главы Особого отдела Департамента полиции, автор одной из самых продуманных концепций противодействия нарастающей революции, критикует дуболомную внутреннюю политику Плеве, вступает с ним в жёсткие контры и вылетает в отставку. Почти все его проекты тут же похерены, агенты влияния бездумно раскрыты, выстроенный контроль над ситуацией (пусть даже частичный) просто выброшен за ненадобностью. Плеве думает, что справится и так, но тут Евно Азеф решает укрепить своё положение в подполье за его счёт и бомба разрывает Плеве на куски. Положение Азефа становится прочнее некуда (охранка, видимо, ликует). Сменивший Плеве добрейший либерал Святополк-Мирский формально реабилитирует Зубатова, но тот больше не верит в успех. Вообще не верит. Он решительно отказывается возвращаться на службу, пытается заняться журналистикой, начинает переписку с Бурцевым – но в итоге отказывается и от этого. Всё бесполезно. Верные не надобны. Совсем. Ибо Господь не попустит.

Но Господь попустил. 3 марта 1917 года Михаил не принял корону, от которой отрёкся Николай. Узнав об этом, Зубатов тут же застрелился. Как будто ждал последнего доказательства того, в чём был почти уверен без малого полтора десятка лет. И когда это «почти», наконец, закончилось, закончилась и жизнь. Всё просто.

Николая Александровича Романова православная церковь допустила на иконы. Он был такой пусечка, свято верил в Господа и никому-никому не хотел зла. Но Господь воздал ему тем же, чем Николай воздавал людям, которые в него верили. «По вере вашей да будет вам».

Воистину.

Что смутило вас, внуки-правнуки,
Кем обижены, кто злодей?
Кто удумал темнить вам праздники,
Ужто гость из чужих людей?

Ведь учил же вас, ведь наказывал,
Наставлял на дедовский строй -
А вы снова беду проглазили,
И опять – «помоги, старой»…

Нешто, здесь? Слышу крыльев сполохи,
Чую горе сырой щекой…
Поднимите мне веки, олухи.
Поглядим, что за Брут такой.

Возможно, дело в трудновоспроизводимом сочетании саспенса, драмы и юмора, которое стало «визитной карточкой» ужастиков Уэйла. «Старый тёмный дом» в этом смысле – практически эталон. Фильм целиком построен на саспенсе, но чуднЫе обитатели старого дома, брат и сестра Фемм (Эрнст Тезигер и Эва Мур), и их столетний папаша (Элспет Даджэн) чаще забавны, чем страшны. Съезжающий с катушек дворецкий Морган (Борис Карлофф) выглядит посерьёзнее, но при ближайшем рассмотрении оказывается «приземлённой» пародией на Создание Франкенштейна. Юная Глория Стюарт честно изображает гламурную блондинку, которая вынуждена сменить промокший дорожный костюм на открытое вечернее платье и щеголять в нём в этих развалинах при постоянно гаснущем электричестве, всячески подчёркивая и высмеивая несоответствие образа антуражу. У жизнерадостного персонажа Чарлза Лоутона ту же самую функцию играет его необоримая общительность – и так далее. Несоответствие на несоответствии – но во многом именно благодаря им фильм живёт, играет, развлекает и интригует.

При этом в почти исключительно театральной по характеру постановке Уэйл находит поводы для приёмов чисто кинематографических. Диалог, отраженный в кривом зеркале, знаменитая сцена игры с тенями – влёт узнаваемые приёмы киноэкспрессионизма, которые использованы опять же более чем к месту, с толком и с правильным эффектом. Пол Лени в более ранней «Кошке и канарейке» играл  в очень похожие игры, сочетая саспенс и юмор, но Уэйл определённо пошёл дальше предшественника (не говоря уж о том, что Лени снимал фильм ещё в эпоху немого кино).

«Старый тёмный дом», конечно, не дотягивает до эпической стройности более поздней «Невесты Франкенштйена», но остаётся, тем не менее, одной из важных вех в истории фильмов ужасов.

Что было – уже есть, и чему быть – уже было,
А исчезнувшее бог отыщет.

Екклезиаст

Есть подозрение, что большинство любителей фантастики узнали, что такое Галактическая Империя, из ранних фильмов киносаги “Звёздные войны”. Грандиозные корабли, тяжёлые боевые машины, маска Дарта Вейдера, знаменитый “Имперский марш”… Но что скрывается за этим фасадом? В чём смысл существования Империи? Действительно ли Империя – это Зло С Большой Буквы? Нет ли здесь какого подвоха?

Самым интересным эпизодом в жизни Галактической Империи чаще всего оказывается её смерть.

Вспомним (для контраста) фантастические произведения, посвящённые какому-нибудь изобретению. Как правило, автор, предлагая нам вообразить какой-нибудь «недофазный синхрофиброн», не зацикливается на восхищении его изысканными формами и уникальной полезностью. Обычно ему интереснее посмотреть, как его выдумка впишется в реальный (или придуманный) мир, как она его изменит, к каким последствиям её внедрение приведёт – хорошим, плохим, или, не дай бог, вообще к примирению изобретателя с отцом. В поток жизни вбрасывается новая сущность, и главный интерес автора и читателя – наблюдение за тем, как эта сущность взаимодействует с потоком. Наблюдение за жизнью.

Теперь вспомним произведения, в которых фигурируют Галактические Империи. Механика восприятия тут совсем другая. Империя – это не «нечто в потоке жизни», это чуть ли не главная характеристика самого потока. Империя – это упорядоченность, структура, «кристаллическая решётка» жизни. Это нечто сложившееся, нечто, прошедшее большой путь развития, результат решительной победы разума над хаосом и социальной энтропией. Империя – последняя степень развития цивилизации, безусловная вершина эволюции государства.

Но если соединить обсуждаемые тропы («изобретение» и «Империя»), получим картину совершенно неинтересную. Изобретение не «вбрасывается в жизнь», а «подаётся на вход» отлаженного социального аппарата (у нас «правильная» Империя, у неё аппарат отлаженный-отлаженный, правда-правда). Этот аппарат новинку оценивает, сертифицирует, принимает в отношении неё обоснованное (исходя из соображений оптимизации ожидаемых последствий) экспертное заключение – внедрить или игнорировать. Если внедряем, то, конечно, отслеживаем порождаемые новинкой «возмущения» в социальном поле и гасим те, которые сочтём нежелательными. Если игнорируем – вопросов вообще нет. Всё предсказуемо. Всё скучно. Писать не о чем.

Разве что о ситуации, когда новая сущность оказывается для имперской «криталлической решётки» неперевариваемой. Игнорировать не удаётся, а внедрять нельзя – потому что изобретение с имперской структурой никак не сочетается. Представляет для неё прямую угрозу. Недопустимо меняет свойства социальной среды. Ставит под сомнение эффективность, рациональность и статус эволюционной вершины. Коварно поставленная под сомнение, Империя входит в конфликт с реальностью. И начинает бороться за существование…

Вот и пошло движение. Вот и закрутились шестерёнки, наметился сюжет. Вот больше и не скучно.

Жаль только, что начало движения для Империи чаще всего означает смерть. История, печально кивая головой, подтверждает: тщательно структурированные государства очень трудно переносят значительные изменения реальности.

Фактически, ещё ни одна историческая Империя при таких изменениях своей идеальной структуры не сохранила.

В первом приближении теоретическую модель таких процессов дал германский философ Освальд Шпенглер. Согласно его представлениям, Империя является финальной стадией развития каждой социальной формации. По Шпенглеру, формация зарождается, входит в этап становления (кстати, автор назвал этот этап «культурным»), а затем создаётся Империя и венчает дело. Приводит формацию к закономерному итогу и своей гибелью начинает новый круг развития.

Как и многие скорее поэтические, нежели рациональные модели, теория Шпенглера может давать сбой в конкретных случаях, но оказывается неумолимо верна для общей картины. Империя может быть сколь угодно гармонична, эффективна и благоустроена в некий выхваченный из времени момент, но как человек не успевает за изменениями времени, так и куда более громоздкая Империя не может вписаться в крутые повороты истории. А ровной и прямой дороги, как обычно, никто и не обещал…

И если мы принимаем метафору Шпенглера, то вся фантастика, в которой фигурируют Галактические Империи, повествует об очередной Последней Эпохе.

О новом Закате Галактики.

Остальное, понятное дело, до специальной отмашки только в печатном виде.

Предисловие переводчицы это ощущение усилило на порядок. Дело даже не в «спойлерах», бог бы с ними, они меня никогда не пугали. Но Костюкович, как бы так сказать, чтобы не обидеть, сочла нужным провести в анатомическом театре целый предварительный спектакль, чтобы студент-читатель, боже упаси, не оказался вдруг неподготовлен к лицезрению препаратов. В предисловии она подробно рассказала, что, куда и зачем лектор будет втыкать, какие органы извлекать на всеобщее обозрение, на какие органические аномалии следует обращать внимание, а какие можно и нужно проигнорировать. Учитывая ранг лектора, который и без разъяснений ассистента оказался предельно и целенаправленно внятен и нагляден, такое предисловие выглядит совсем уж лишним.

Отдельная беда ждала меня-читателя из-за, позволю себе нескромность, избыточной эрудиции. Исторические обстоятельства, в которые вписывается центральный персонаж, идут своим историческим чередом и неожиданностей мне не сулят, а предложенная в них персонажу роль неизменно оказывается закулисной вознёй, которая сама по себе малоинтересна. В гламурно-масонскую тусню, дело Дрейфуса, аферы Таксиля и прочие «пузыри истории» конца XIX века просто добавляется сбоку ещё одна загогулина, которая вроде бы важна для романа, но для истории как таковой абсолютно индифферентна. В итоге весь основной сюжет оказывается для меня лишенным сюрпризов, не меняется даже общепринятая трактовка отдельных эпизодов. И это никак не помогает роману удержать ощущение новизны.

Наконец, последней надеждой на интересность «Пражского кладбища» остаётся главный «герой». Остаётся — и надежды совершенно не оправдывает. Симонини автором откровенно сконструирован, его детские, подростковые и юношеские впечатления скрупулёзно выстроены для получения заранее известного автору конечного результата, который тоже совсем не загадка и в главных чертах раскрыт уже в зачине романа. Если в предыдущих книгах Эко непременно оставлял интригу, загадку, повод сомневаться в чем-то или сопереживать кому-то, то в «Пражском кладбище» я ничего подобного не обнаружил. Да, автор внятно и наглядно изложил всё, что собирался изложить, и сделал это в формально безупречной форме плутовского романа — но этого оказалось категорически недостаточно, чтобы публицистичность материала ушла в фон, а художественность поднялась к поверхности.

Я безусловно сознаю, что именно публицистичность была для автора «Пражского кладбища» в данном случае исключительно важна. Я признаю, что чуть ли не главным условием действенности возложенной на роман миссии была простота приёма и предельная наглядность урока. И в этом отношении претензий к роману у меня нет ни малейших. Но лично я оказался для этой книги читателем лишним, поскольку бОльшая часть публицистических тезисов, вшитых в его ткань, мне знакомы давно, представляются из-за этого вполне банальными, а вот столь чаемой мною художественности для сего текста предусмотрено не было. Ergo, ожидания не оправдались.

Сказанное ни в малейшей степени не может умалить значения «Пражского кладбища» как текста полемического и провокационного — вот уж чего выше крыши, того навалом. Как сообщает нам пресса, все, кто того захотел, уже почувствовали себя этим романом задетыми за жизненно важные принципы, так что с этой стороны всё чаемое сбылось. Беда во мне: я совершенно не верю, будто дураков этот роман хоть чему-нибудь научит. А умники и без «Пражского кладбища» тему уже давно и всесторонне грокнули.

Почти любое художественное произведение «с миссией» оказывается в этом капкане. «Пражское кладбище» попало в «любое» и не попало в «почти».

А жаль. Хотелось-то очередного исключения…

Впечатления противоречивые. Амазон не поддерживает поиск по кириллической строке и очень ненадежно отображает кириллицу в своих интерфейсах. В результате даже книжку, сделанную целиком на русском, приходится описывать или транслитерацией, или ещё каким-то выкрутасом. Характерно, что при описании книжки нужно указать язык, на котором она издана, но в доступном меню языков русского нет вообще.

По поводу workflows, которые KDP предлагает желающим опубликоваться юзерам, я лучше ничего подробного говорить не буду, чтобы не будить зверя в себе или окружающих. Предусмотрен вариант «безрукий графоман», причём он подаётся как основной. Чуть более профессиональные инструменты устроены так, чтобы кустарный лох имел все шансы сломаться на подлёте. И это, скажем прямо, весьма разумное решение. Крупным издательствам эти инструменты ни к чему, а самодеятельная мелочь должна идти к успеху сквозь тернии.

Верстку книжки я проверил и на Kindle, и в соответствующих приложениях для iPad и PC. Везде результат показа одного и того же файла выглядит в принципе по-разному (что вполне объяснимо, более-менее одинаково будет везде выглядеть только книжка в pdf). В предпросмотре фрагмента книги на сайте Амазона, кстати, вид как нарочно самый жуткий. Beware. Для достижения пристойного впечатления от верстки проверять приходится на всех доступных платформах.

Отдельная непонятка с ценами. Я так и не разобрался, сколько ни рылся в FAQ, почему при выставленной для книжки минимальной цене 0,99 я вижу на странице 2,99. Что-то где-то я отметил в опциях не то, но что именно? Кстати, бесплатно свою книжку выставить не получится – такой опции для «самиздатчика» нет вообще (что с точки зрения сервиса совершенно правильно).

Предваряя вопросы: для тестового самиздания я использовал первую часть цикла «Моривасэ Моногатари», никакого дополнительного материала, по сравнению с доступным по ссылке, в книжке нет.

Update: Книжка автоматически появилась и в Shelfari.com. Интересно, куда ещё Амазон пробрасывает новые позиции.

Ах, если бы не пала Троя!..
Елену за красу кляня,
Парис тёк яблочной слюною
В зубах дарёного коня.
И Агамемнон величалый
Клонил горбатое чело,
К тому, что вслед ему кричало,
Но докричаться не могло.

Когда бы неводом культуры
Я не был с детства обуян,
Аки святой Бонавентура,
Вотще терзающий баян,
Когда бы не плюмаж Атоса,
Когда б не женщины Моне -
Мне б не пришлось с чужим засосом
Брести к безжалостной жене.

Duomo di Siena

Так или иначе, для малоопытного режиссёра «Харакири» поставлен твёрдой и верной рукой и с хорошим знанием материала. Насколько позволили средства, Ланг обеспечил аутентичность костюмов и интерьеров, даже научил актеров пластике традиционных японских походок. Лица, увы, у всех персонажей остались неприкрыто европейскими – Лиль Даговер в главной роли даже в тяжёлом гриме не сошла бы за восточную женщину, а Георг Йон, Рудольф Леттингер и Пауль Бинсфельдт – за восточных мужчин. Но, несмотря на столь явную «подтасовку», фильм смотрится как довольно органичная экзотическая драма, а его сюжетная «закольцовка» в контексте тогдашних европейских споров звучит как парадоксальное утверждение женской эмансипации (ведь О-Таке-Сан делает тот же мужественный выбор, что и её благородный отец-даймё).

Кстати, из этого фильма становится понятно, откуда в гораздо более позднем и чисто «европейском» по антуражу «Метрополисе» появилась чисто «японская» по звучанию Йошивара: именно так в «Харакири» называется прибрежный городок с домом гейш, где О-Таке-Сан скрывается от садистически настроенного (из песни слов не выкинешь, однако) настоятеля буддистского храма.