Прилагающийся комплект суперзлодеев – Капитан Участковый, Роза-Бывшая и Холодильник Пуст.

И не просите, никому не отдам, самому нравится.

Наставник Кодзё пил чай, потому что пиво в заведении было только чешское, японского не завезли. Самурай Цюрюпа Исидор пил молочный коктейль, потому что формально был при исполнении.

Владимир Ильич Ленин грустно прихлёбывал «Плзенский Праздрой». Сегодня, ввиду известных событий, ему наливали бесплатно, но он этим отнюдь не злоупотреблял.

- Да, батенька… – говорил он печально. – ‘едеют наши ‘яды.

Как и все Ленины, он привычно и обаятельно картавил.

- Как ни жаль, – кивал головой наставник Кодзё, – все мы смертны, Владимир Ильич… А фраза «живее всех живых» содержит сравнительный оборот и означает лишь то, что живому формально сопоставляется уже неживое, пусть даже изначальный смысл в это высказывание закладывался совсем иной… Впрочем, – поправился он, – это если изъясняться в понятиях свойственного вам материалистического мировоззрения.

- Ну да, – говорил Ленин. – Но вы, батенька, не стесняйтесь, изъясняйтесь как хотите. И не такое слыхали. «Эмпи’иок’итицизм»! – вспомнил он. – Я, знаете ли, иногда начинаю думать, что Авена’иус был более п’ав, чем я подоз’евал… Я вот сам, об’атите внимание, в какой-то степени являюсь по’ождением опыта, отчужденного от д’угого человека и тво’чески пе’еосмысленного. «Чистого опыта», как это ни па’адоксально звучит.

- Я бы всё-таки говорил в этом случае не о философской школе, а о театральной, – возражал наставник Кодзё. – Станиславский, Чехов… Это гораздо ближе к тому, чем вы живёте, нежели какие бы то ни было варианты позитивизма.

- Ай, б’осьте, – Ленин левой рукой (в правой у него была кружка) хватал за козырёк кепку и взмахивал ею, отгоняя назойливых мух. – ‘азве ваш д’уг, – он кивнул на Цюрюпу Исидора, – изоб’ажает из себя ста’о’ежимного японского саму’ая? ‘азве он лицедей какой-нибудь? Я же вижу. Я близо’укий, но не слепой. Он и есть ста’о’ежимный японский саму’ай, хотя ‘одился, извините за п’ямоту, где-нибудь в Че’нигове…

- В Полтавской области, – уточнял самурай Цюрюпа Исидор.

- Вот! В Полтавской области! – Ленин экспрессивно изобразил рукой, что опять оказался прав. – Ну и что? Это не мешает ему быть настоящим ста’о’ежимным японским саму’аем. Или возьмите моего ста’ого д’уга Каменева. Лев Бо’исович был настоящей политической п’оституткой, но это ведь не помешало ему с’азу после ‘еволюции стать п’едседателем ВЦИК… Пусть даже ненадолго. В отставку-то он ушел не из-за этого!.. Так, что-то я не о том… П’оминте! – он поймал взмахом официанта, – у вас суха’ики к пиву есть? Будьте любезны…

- Я понимаю, о чём вы, – говорил наставник Кодзё. – Истинная сущность человека может не соответствовать обстоятельствам его рождения.

- И-мен-но! – восклицал Ленин, отбивая такты на столе указательным пальцем. – Это вы, батенька, сфо’мули’овали а’хиве’но! И что, позвольте сп’осить, ему делать, такому человеку?..

- Хотя человек и не может родиться в соответствии со своей истинной сущностью, – сказал самурай Цюрюпа Исидор, – то уж умереть в соответствии со своей истинной сущностью ему вполне по силам.

Пузырь умиротворенности лопнул, время в ресторанчике перестало быть цикличным.

- Да, – сказал Ленин. – Отлично сказано. Вы, молодой человек, че’товски п’авы. Кстати, вот и они…

От Ильинских Ворот зазвучало траурное «Вы жертвою пали…» – оттуда в сторону Красной площади двигалась похоронная церемония. Хоронили двоих, каждый гроб несли на плечах шесть Лениных – из тех, которые были покрепче и повыше. Другие несли венки, или просто шли в процессии, сжимая в руках кепки. Многие плакали.

Самурай Цюрюпа Исидор и наставник Кодзё расплатились по счёту и пошли вслед за Лениным на улицу. Владимир Ильич от расстройства позабыл в руке кружку, но потом заметил, спохватился и суетливо вернул её на столик.

По традиции, каждого умершего московского Ленина относили в Мавзолей. Точнее, пытались отнести – шагах в двадцати от входа в гробницу процессию непременно останавливали кремлёвские юнкера. Всё было привычно и мирно. Юнкера объясняли скорбящим, что дальше идти нельзя, потому что, ну, неблагородно, после чего Ленины ставили обтянутые крепом домовища на брусчатку и устраивали почившим короткую гражданскую панихиду.

Так получилось и в этот раз.

- Товагищи! – оратор картавил тоже обаятельно, но немножко по-своему. – Сегодня мы пговожаем двух наших согатников… Тгагическая кончина Владимига Ильича… и Владимига Ильича… тяжким ггузом легла на наши плечи. Но мы вегим, товагищи, что их жизнь не была пгожита напгасно. Вся их жизнь была посвящена утвегждению светлого обгаза Ленина. Не этого, – оратор махнул рукой в сторону Мавзолея, – не беспгинципного политикана, который, несмогя на недюжинный интеллект, столько газ пгедавал светлые идеалы ленинизма, что в гезультате вместо учгеждения всеобщего гавенства и бгатства ввегг стгану в кошмаг беззакония и беспгедел политической диктатугы…

- Но измена одного негодяя, – Ленин возвысил голос, – не должна тенью пасть на всех последователей истинного ленинизма. Свобода! Мы клялись её именем, и этой клятве мы не изменим. В память о миллионах погибших, в память об отцах, что полегли в боях, в ГУЛАГах, погибли в подвалах НКВД, в память о постыдном доносительстве и двоемыслии, о пятьдесят восьмой статье и коллективизации, о бесчисленных женских слезах и судьбах бездомных детей – в память о них мы заявляем, что не хотим этого снова. Наш идеал – настоящий Ленин, знакомый нам с детства по любимым книгам и фильмам, песням и поэмам, самый человечный человек, никому не желающий зла и готовый на величайшую самоотдачу. Именно ему мы посвящаем свои жизни. Вам, Ильич… – он поклонился правому гробу, усыпанному гвоздиками, – и вам, Ильич… – он поклонился левому, тоже укрытому траурными букетами и венками.

- Спите спокойно, – закончил он. – И не жалейте о том, что вам не суждено лежать в Мавзолее. Настоящего Ленина там нет. И никогда не будет… Потому что Ленин – жив!

Оркестр начал «Марсельезу».

Когда церемония прощания завершилась, наставник Кодзё, самурай Цюрюпа Исидор и Ленин вернулись в ресторанчик.

- По-моему, это было… т’огательно, – сказал Ленин, вытирая кепкой слезу.

- Душещипательно, – согласился наставник Кодзё. – Но искренне. Примите мои соболезнования.

- И мои, – добавил самурай Цюрюпа Исидор.

Ленин заказал ещё один «Праздрой». Помолчали. Ильич вдруг стал посматривать в дальний угол, где в глубокой тени сидел за столиком невысокий человек в полувоенном.

- Иосиф Висса’ионович, не желаете п’исоединиться? – на весь зал сказал Ленин и поднял кружку.

Человек в углу приподнялся было, но потом снова сел и махнул здоровой рукой.

- Не хочет, – сказал Ленин тихо. – Пе’еживает. Ну да, ещё бы…

Он печально покачал головой, потом показал на несколько Лениных, неспешно удаляющихся по Ильинке от Красной площади и Мавзолея.

- Нас-то много, – пояснил Ильич. – А он…

С улицы появился ещё один Ленин, какой-то странный – бородка у него была, кажется, из чёрных ниток, усы нарисованы, кепка глубоко натянута на растрепанные волосы, глаза загорожены тёмными очками. Оглядев зал и увидев самурая, он почему-то именно ему помахал приветственно, пошёл было к столику, за которым сидела компания, но на полдороге будто опомнился и резко довернул к стойке.

- Так это, – сказал он мэтру, стеснительно разводя руками, – тут говорят, ну, типа, нам, Лениным, прям задарма наливают?..

То есть, я что-то такое в этом рассказике сделал, чего не могу понять. Это здорово, это прикольно. Но понять всё-таки хочется.

Поэтому Цюрюпа Исидор отправился в фотосалон во всей парадной красе и сфотографировался. Дело было не новое, так что ни на какие опасности он не рассчитывал. Самурай порой не знает, где найдёт, где потеряет, самурай – порой герой, но не каждою порой… Ладно, проехали.

Фотограф самураю поначалу даже понравился. Аккуратный такой старичок по имени Пабло Иванович. Только вот глаза у него были странные – словно не глаза, а полированные воздухом чистейшие «цейссовские» линзы, но это, подумал Цюрюпа Исидор, может быть, что-то профессиональное.

И всё было хорошо и достойно – ровно до тех пор, пока на следующий день (спешки не было и заказ вышел несрочный) не пришел самурай получать свои изображения.

- А это точно вы на снимке? – спросил Пабло Иванович подозрительно.

Цюрюпа Исидор взглянул на отпечаток, дабы увериться, что не произошло никакой ошибки и четыре лица на четырёх квадратиках действительно принадлежат ему. Черты были ожидаемые, хотя самурай и отметил также, что лицо получилось что-то немного широковатым.

- Да вроде я, – ответил он, пожав плечами.

Старичок огорчился.

- Значит, вы тоже не уверены, – сказал он. – Дайте-ка сюда…

Самурай протянул ему отпечаток. Пабло Иванович принялся сканировать глазами сначала фотографии, потом исходное лицо.

- Похож, – сказал он сомнением. – Но нужны доказательства. Мало ли…

Цюрюпа Исидор решительно удивился.

- Вы же сами меня фотографировали, – напомнил он.

- И тем не менее, – сказал Пабло Иванович. – Я не могу выдавать этот снимок абы кому.

- Так вот ведь моё имя на квитанции, – сказал самурай. – А вот мои документы.

- Насчёт имени я не сомневаюсь, – грустно сказал старичок. – И квитанция, признаю, тоже правильная. Но ваш ли это снимок? Вот вопрос…

Самурай задумался. Действительно, из снимка вовсе не следовало, что изображенного на нём человека зовут Цюрюпа Исидор и что он достойный воин клана Мосокава. Самурай не мог отрицать, что в жизни его лицо вовсе не такое плоское, как на снимке, и что на фотографии он был изображен с прической мицу-ори, хотя сегодня утром по глупому капризу сделал футасу-ёри. Конечно, он не сомневался, что на снимке изображен он сам, но вынужден был в то же время признать и правомерность сомнений, столь обеспокоивших Пабло Ивановича.

- Но это я вчера фотографировался, – сказал он, нащупывая правильные подходы к намечавшейся дискуссии.

- Не спорю, – покорно сказал Пабло Иванович. – Но как мы узнаем, что именно этот снимок – ваш?

- Вот снимок у меня в паспорте, – сказал Цюрюпа Исидор. – Посмотрите, он похож.

- Да, – согласился Пабло Иванович. – Похож, но и только. Кстати, на нём тоже вовсе не обязательно вы.

- Паспорт-то мой, – сказал самурай.

- Конечно, – сказал Пабло Иванович. – Но какое отношение ваш паспорт имеет к моему снимку? Что их связывает, кроме внешнего сходства, осознаваемого нами лишь субъективно? Есть ли в фотографии смысл, кроме того, что мы сами в неё вкладываем?

(Автор, окажись он на месте самурая Цюрюпы Исидора, уже давно начал бы ругаться и буянить, ибо ему не присуща стоическая непоколебимость, свойственная истинным самураям. Автор покорнейше просит у читателя прощения за собственное недостойное поведение и вопиющее несовершенство).

Самурай углубился в размышления и вскоре пришел к выводу, что установить с абсолютной достоверностью связь между человеком и его изображением никак невозможно. Выходило так, что лишь непростительная безответственность и неоправданное благодушие фотографов позволяют им выдавать клиентам снимки. Хуже того – лишь преступная снисходительность правоохранителя позволяет гражданину, предъявившему ему для проверки паспорт с фотографией, уйти от ответственности за изобразительный подлог. Ещё страшнее в этом свете выглядело злоупотребление уполномоченного лица, которое при оформлении паспорта удостоверило подлинность фотографии, поставив на неё Печать.

Самурай представил себе целую страну, население которой живет по столь субъективно оформленным документам, и глаза его стали точь-в-точь как полированные воздухом чистейшие «цейссовские» линзы.

Ну и как же, спросит читатель, самурай Цюрюпа Исидор выберется из этой передряги?

Об этом – позже, а пока расскажем историю Пабло Ивановича.

Много лет назад Пабло Иванович был известным светописцем и работал в жанре интеллектуально-эротической фотографии. Те времена давно минули, но память о них сохранилась – существуют даже альбомы, где работы Пабло Ивановича воспроизведены с тем же тщанием, с каким коллекционеры собирают гравюры укиё-э периода Эдо. Пабло Иванович был непревзойденным мастером постановки студийного света. Прекраснейшие модели мечтали о внимании его камеры. За право публикации на обложке одного из его лучших достижений главный редактор «Playboy» бился на дуэли с главным редактором «Vogue» (осталось неизвестным, каким именно оружием они сражались, но дуэль эта, по мнению секундантов, была зрелищем чрезвычайно возбуждающим; никакой аукционный торг не мог бы вызвать такой ажитации).

Творческий метод Пабло Ивановича заключался в непередаваемом умении раскрывать интеллектуальность своих моделей. И дело здесь было не только в постановке света, степени обнаженности модели, достоинствах её фигуры или выразительности позы, но и в уникальном названии каждого фотошедевра. Первой его работой, сделавшей сенсацию, стала «Девушка, повторяющая таблицу умножения». За ней последовали «Блондинка накануне зачета по дифференциальному исчислению» и «Созерцающая лемнискату Бернулли». Период расцвета знаменовали «Подруги, обсуждающие теорию струн» и «Аксиологический экстаз». Авторский оттиск постера «Y.S., Ph.D.» был отобран на «Сотбис», но, увы, скандально для аукционного дома похищен прямо из хранилища и Пабло Иванович получил за него только страховую премию.

Потом произошло страшное. Контркультурный активист, работающий под псевдонимом Яне-Негоро, организовал экспозицию, которая была ославлена в прессе как антихудожественная порнография, недостойная внимания ценителей (посещаемость выставки после таких рецензий выросла выше всякого приличия). На пике скандала Яне-Негоро сделал шокирующее признание: все выставленные им экспонаты были репродукциями работ Пабло Ивановича, аферист лишь заретушировал лица моделей и придумал картинам собственные названия – само собой, крайне непристойные. До этого саморазоблачения ни один искусствовед подлога не распознал. Естественно, простить Пабло Ивановичу такого фиаско культурная общественность не могла – и не простила. Против него был составлен бойкот, который обернулся полным успехом. Репутация великого светописца была уничтожена, а сам он в конце концов был вынужден поступить на работу в обычный фотосалон.

Пережитое сделало Пабло Ивановича крайне подозрительным в отношении своих работ – как прежних, так и нынешних. Иногда он открывал альбом, смотрел на какую-нибудь «Бидзин-га, посвящающую учениц в тонкости доктрины концептуализма», и вдруг не обнаруживал в снимке того содержания, которое раньше там определенно присутствовало. А можно ли было в его новых работах, фотографиях для паспортов и виз, найти хотя бы какую-то связь с реальностью? Чем глубже Пабло Иванович эту связь искал, тем равнодушнее становился его взгляд на мир, и тем меньше фотографий он отдавал заказчикам…

Вот и самураю с ним тоже не повезло. Хуже того – Цюрюпа Исидор едва не сгинул в пучинах софизма, который разложил перед ним несчастный фотограф. И ведь мог бы действительно сгинуть, но, к счастью, Гипсовый Будда отвлёкся от созерцания астрально-интеллектуальной эротики и отогнал морок, деликатно подбросив самураю мысль о том, что нехер ему, в натуре, фигнёй страдать.

Закончилось всё тем, что Цюрюпа Исидор принес для бэджа вместо фотографии в один сун шириной и в один сун и десять бу высотой прямоугольник засвеченной фотобумаги тех же размеров.

Хвала Будде, отступления от канона никто не заметил.

- Ваше Величество, я чувствую себя как-то неловко. Если бы публика ржала, всё было бы нормально, но у них у всех буквально каменные лица. Я нервничаю.

- Господин Паллиачи, – отвечает король, – право же, вы волнуетесь из-за сущей ерунды. Скажите, если выступая на детском утреннике вы вдруг обнаружите, что у вас не застегнуты штаны, вы будете нервничать из-за реакции публики?

- Нет, конечно.

- Ну, вот и хорошо. Тогда перестаньте волноваться и просто застегните штаны.

Ностальгия, блин

Чатлано-Пацакский Комитет Земли считает совершенно необходимым в ходе грядущей переписи сделать шаг, который не был сделан во время аналогичного мероприятия 2002 года по причине вопиющего разгильдяйства и чрезмерного кэцэлюбия предыдущего руководства Комитета.

В этот раз чатлане и пацаки должны открыто заявить о себе!

Доколе нам скрывать свою подлинную национальную принадлежность? Раз уж в официальных списках «возможных» ответов на вопрос №7 переписного листа присутствуют варианты «граждане Земли» и «граждане Вселенной», то уроженцам Плюка и его галактических окрестностей тем более достойно принять участие в переписи в своём подлинном качестве. Это ни в малейшей степени не противоречит регулирующим проведение переписи установлениям, а слаженность и массовость наших ответов даже не слишком затруднит автоматическую обработку переписных листов (уж во всяком случае, не более, чем неизбежные орфографические ошибки самих переписчиков).

Обратите внимание, что выбор между вариантами «чатланин» и «пацак» остается полностью на ваше усмотрение. Насколько известно ЧПКЗ, комиссия по проведению переписи пока не планирует раздачу переписчикам визаторов для проверки ваших утверждений (кроме того, такая проверка вообще не предусмотрена законами планеты, прискорбно деградировавшей до почти полной утраты цветовой дифференциации штанов; хуже того – такая проверка недвусмысленно запрещена правилами проведения переписи).

ЧПКЗ хочет специально подчеркнуть, что он не пытается добиться «официального» признания существования чатлан и пацаков в какой бы то ни было форме. Такое признание совершенно не нужно, так как ничего не добавит к неизбежному для каждого из нас последнему выдоху. Комитет всего лишь призывает проживающих в антитентуре плюкан следовать зову сердца и соответствовать своей галактической идентичности.

Да здравствует галактика Кин-Дза-Дза, товарищи!

Вечная слава доблестным и честным Уэфу и Би, основателям ЧПКЗ!

Кэцэ – всем! В эцих – никого! Эцилоппов – нах!

Скрипач не нужен!

Ку!

(Коллективную подпись исполкома ЧПКЗ заверяю.
Регистрационный сбор уплачен.
Дядя Вова)

И вот случилось с ним как-то несчастье – поверил человек в существование машины времени.

Ничего, вроде, особенного не произошло, никаких тебе хроноклазмов, никаких встреч с самим собой в офисе, дома или на улице. Просто заметил он, что каждый раз, как собирается чихнуть, референт Лагухин всегда ему салфетку подает одноразовую. Вот только соберется Цаплин А.В. чихнуть, а Лагухин уже с салфеткой наготове. Как будто заранее знает, когда чих у начальства будет. За три-четыре секунды до того, как начальство морщиться лицом начинает. И это ж надо еще успеть среагировать – если видишь, что кому-то в носу засвербело, нужно сперва сообразить, что происходит, пачку из кармана выудить, вскрыть упаковку, вынуть свежую салфетку, расправить и протянуть. Порядочно времени требуется.

Вот если бы, скажем, Цаплин А.В. сначала чихнул, а потом увидел, что Лагухин ему салфетку протягивает и «будьте здоровы» желает, он бы не удивился. Но ведь всё строго наоборот – сначала Лагухин салфетку достает, а потом уже Цаплин А.В. решает чихнуть.

Вопрос: как узнал?

Как Лагухин вообще может знать, что начальство сейчас чихнет, если само начальство ещё об этом не знает?

Один раз даже «будьте здоровы» раньше времени сказал.

Именно тогда Цаплин А.В. его и раскусил.

Может, конечно, никакой машины времени у Лагухина и не было, но что-то такое у него всё-таки наверняка было. Умел Лагухин знать некоторые вещи наперёд. И ладно бы за полгода – это многие умеют, или хотя бы профессионально делают вид. Прорабы вот за месяц до увольнения уже знают, что их будут гнать в три шеи, и либо вовсе пить перестают, либо совсем в запой уходят. Или вон депутаты бюджет страны на год-два-три вперёд верстают, и всё сбывается потом – тоже не в новинку, все к этому привыкли. А ты вот поди вместо этого предугадай, что твой начальник через три секунды чихнет. А? То-то.

А Лагухин такое мог, и предъявлял своему умению доказательства. В виде салфеток.

Цаплин А.В. даже попытался его обхитрить разок. Намеренно сделал вид, что чихать собрался. Так Лагухин даже не пошевелился. И когда Цаплин А.В., который терпеть не мог оставлять дело недоделанным, нарочно после этого чихнул в часы «Буре», прикрывшись левой рукой, Лагухин просто вежливо ему здоровья пожелал.

Зато в другой раз вышло совсем уж всё ясно. Цаплин А.В. ещё и не думал чихать, и свербления в пазухах не чувствовал, а Лагухин уж приготовился. Цаплин А.В. как увидел, что Лагухин ему салфетку протягивает, так сразу же и чихнул. Да внезапно так, не успел ни салфетку взять, ни рукавом прикрыться. Смутился даже.

И кто после этого скажет, что Лагухин не знал о чихе наперёд? Я не скажу. Убедительно? По-моему, убедительно.

Цаплин А.В. долго думал, как бы ему это свойство референта в дело употребить, но ничего полезного так и не придумал. Впрямую спросить как-то неприлично. Можно было, конечно, попросить Выдрина, чтобы тот на проходной как-нибудь Лагухина обыскал по бдительности, но что искать-то? Как выглядит машина времени? А может, она у него и не в кармане, и не за подкладкой, а вообще вшита куда-нибудь. Не в костюм. Куда обычно всякие шпионские нанотехнологии вставляют – в фальшивый зуб? Как подкопаться?

И, в конце концов, ничего не придумав насчёт странностей Лагухина, Цаплин А.В. решил отступиться. Да и вреда от них, вроде, никакого не было.

Так и пошло: Лагухин достаёт салфетку – Цаплин А.В. в неё чихает – «Будьте здоровы». Привык к этому. Озадачиваться перестал. Да и, в общем, чем озадачиваться? Удобно. Салфетка наготове.

Салфетка – «Апчхи!» – «Будьте здоровы».

Салфетка – «Апчхи!» – «Будьте здоровы».

В общем, повёлся Цаплин А.В. на это дело. Не враз, но повёлся. Утратил бдительность.

Ну, а через полгода уже поздно было спохватываться.

Знаете, почему так бурно пошла «милицейская тема» по центральным медиа? Потому что Кремль внезапно осознал, что милиция ему фактически не подчиняется.

Но это было ещё полбеды. Потом Кремль обнаружил, кому милиция подчиняется на самом деле…

Тут-то у них в кишках и рвануло.

«2012» еще не смотрел. Но уже нацелился.

Старик-ковбой ведет стада через Большой Каньон.
Истлел закат, взошла Луна, но не приходит сон -
И видит он на фоне звезд и выше облаков
Кроваво-красные глаза
Бесчисленных быков…

Припев:

Ахэй-а-о,
Ахэй-а-эй -
Слышится в небесах.

Он видит блеск стальных копыт и черные рога,
И выжжено тройное «F» у каждого быка -
Ещё дымится след клейма, сукровицу тача -
И вдруг ковбой услышал как
Погонщики кричат:

Припев:

«Ахэй-а-о,
Ахэй-а-эй!» -
Всадники в небесах…

Их лиц не видно, лишь в глазницах плещет Млечный Путь.
Не суждено погонщикам от скачки отдохнуть -
Поход их не придет к концу, не кончится пока
Печати неба не сорвет
Незримая рука.

Припев:

Ахэй-а-о,
Ахэй-а-эй -
Призраки в небесах…

Ковбой услышал: – Парень, ты пошел дурной тропой!
Сверни скорей, не то судьбой поделимся с тобой
И будешь ты к концу времен гнать адские стада -
От ранчо Северной Звезды
До Южного Креста…

Припев:

Ахэй-а-о,
Ахэй-а-эй -
Всадники в небесах…

- Я готов. Ведите.

Даже минуты для последнего хокку не попросил он.

Естественно, жрец.

Германия, 1914 год. С началом войны и закрытием границ импорт фильмов почти прекратился. В России это привело к бурному расцвету национального кинематографа, который занял все оставленные иноземными конкурентами ниши. В Германии, против которой действовал чуть ли не всеобщий торговый бойкот, ситуация была похожей, однако если на русском экране традиционно царила располагавшая к литературности мелодрама, то в Германии фильм оставался в основном балаганным зрелищем, доступным средством на час-полтора отвлечься от тягот военного времени. Иной миссии у немецкого кино тогда не было.

Ситуация изменилась в 1916 году. Кайзеровское правительство обратило внимание, что противники начали активно использовать национальное кино для патриотической пропаганды – естественно, антигерманской. В то же время немецкое кино своему зрителю ничего такого не предлагало, обоснованно считая, что повышенным спросом военные агитки пользоваться не будут. Но интерес кинодельцов можно было стимулировать, и средства для этого в Германии тогда были.

Государство начинает целенаправленно вкладываться в киноиндустрию, при его прямой поддержке создаются несколько солидных предприятий, задачей которых было создание патриотических фильмов. Концерн «Дейлиг» занимался выпуском «идеологически верно» ориентированных фильмов для германского зрителя и аудиторий союзных стран. Студия «БУФА» делала фильмы для фронтовых кинопередвижек и снимала военную хронику.

Но и этого оказалось недостаточно, когда в войну вместе с США вступил Голливуд – его кино напрочь перешибало немецкое просто за счет высокого профессионализма американских постановщиков (не говоря уж о подлинных мастерах – даже одна только комедия Чаплина «На плечо!» была вполне способна выиграть любую киновойну). Идеологическая борьба вышла на новый виток и потребовала от Германии перегруппировки сил. В 1917 году генерал Людендорф, командующий Генеральным Штабом, потребовал объединить усилия всех «статегических» киностудий страны. Его влияния оказалось достаточно, чтобы все организационные проблемы оказались вскоре решены, нужные договоренности достигнуты и несколько крупнейших кинокомпаний Германии объединились в концерн «УФА», треть акций которого принадлежала государству. В кино был не только брошен значительный финансовый ресурс – совершенно внятно была поставлена задача найти или срочно вырастить постановщиков, которые могли бы достойно конкурировать с американцами. У немецкого кино были деньги, но не было своих гениев; следовательно, немецкое кино обязано было этих гениев создать.

Для конца 1910-х годов этот подход был почти беспрецедентным. Фактически кинематограф был признан в воюющей стране одним из государственных приоритетов, одновременно он был на государственном уровне осознан как искусство, требующее не просто профессионализма, но выходящего за его рамки качественно иного творческого осмысления…

Впрочем, пока гениев не наблюдалось, годились и крепкие профессионалы. Плодовитый Эрнст Любич ставил комедии, а затем перешел на оперетты и костюмные исторические драмы. Джоэ Май тяготел к приключенческой экзотике. Активно работали Пауль Лени, Отто Рипперт и Рихард Освальд.

Поражение Германии в войне, революция и крах династии Гогенцоллернов почти не сказались на деятельности «УФА» – разве что откровенная пропаганда из фильмов ушла вместе с переходом государственного пакета акций в частные руки. Студия оставалась крупнейшим немецким кинопредприятием, конкуренция с американским кино была одним из главных стимулов её развития, и гении по-прежнему были необходимы.

И гении появились.

Сначала они были почти незаметны среди множества новых лиц немецкого кино. Их первые фильмы были неизбежно подражательными, их талант едва пробивался, ища путь из личиночного кокона. Но пройдёт всего несколько лет – и их имена станут знаменем национального кино, источником славы и успеха «УФА». И в то же время, что закономерно, одной из причин её заката…

Когда в 1921 году в США вышел на экраны «Кабинет доктора Калигари», среди американских кинокритиков стало популярным мнение, что творческую инициативу Голливуд отдал немцам практически без боя. А американские продюсеры стали покупать немецкие фильмы не затем, чтобы выпустить их в прокат, а затем, чтобы придержать, пока не удастся снять что-нибудь столь же технически впечатляющее.

А ведь после 1917 года всего-то несколько лет прошло.

Параллели с ситуацией в нынешнем российском кино, в общем, минимальные. Просто исторический пример.

Дмитрию Быкову

Став героем, любой сразу станет изгоем,
Каждый умный с изнанки дурак.
Принимая одно, ты принимаешь другое,
И отказаться не можешь никак.

Совершая подвиг именем Бога,
Ты вступаешь в домен Сатаны.
Выбираешь дорогу? Но любая дорога.
От стены до другой стены.

Шедевры зависят от сорта олифы,
А один бывалый моряк
Говорил: зрячий может воткнуться в рифы,
Коль слепой не зажжет маяк.

Любая дверь разделяет пространства,
Позволяя, верь иль не верь,
Между ними ходить и по ним же странствовать -
Но только если открыта дверь.

Продолжать? Зачем?… Право, это пошло,
Оппозиции общих мест.
Но верно и то, что, помимо ложных,
Есть и те, что имеют вес.

Я не верю «Правде», но верю лицам,
Не взыскую правд, но не лгу.
Я не вижу смысла любить столицы,
Но и жить без них не могу.

Оппозиция может быть конструктивной,
И любить себя самоё.
Не уверен, что первое мне противно,
Но второе – факт, не моё.

Нет понятий простых, нет понятий и сложных -
Коль итог больше суммы частей,
Произвольно паруя понятия, можно
Видеть смысл и в собачьем хвосте.

Комбинируя методы, смыслы и формы,
Рифмы тщательно в строках двоя,
Автор лжет, если верен безликости нормы,
Ведь критерий для истины – «я».

Я не верю, что правда крепчает от крови,
Что скитается в драном плаще…
Но если видеть себя в каждом взорванном слове,
То солгать не удастся вообще.

Пояснение для прессы: фильм представляет собой краткое изложение действительно имевшей место схемы взаимного процветания московского кинематографа и московской же цензуры, а равно и ломбарда, как она была изложена в воспоминаниях современников.