Писанина

Зафлуженный деятель искусств

Новая независимая держава: Какбыстан.

Новый отечественный супергерой – Человек-Подмух. Малоподвижен, но непотопляем. Поправляется рассолом, после чего может горы свернуть, лёжа. Уязвимость (a la криптонит) тоже понятна, никакой фантастики не надо, всё с собой.

Прилагающийся комплект суперзлодеев – Капитан Участковый, Роза-Бывшая и Холодильник Пуст.

И не просите, никому не отдам, самому нравится.

Про российско-американские шпионские события: у меня есть острое ощущение, что это просто продолжение Операции «Коготок», причём продолжение штатное. Ничего не могу с собой поделать.

Однажды самурай Цюрюпа Исидор в компании с наставником Кодзё и ещё одним интересным собеседником сидел в пивном ресторанчике на Ильинке. Время было летнее, по какому случаю дверь ресторанчика была гостеприимно распахнута, дабы не только посетители, но и уличная прохлада с разнообразными внешними звуками могли невозбранно проникать в залу. Умиротворённость обстановки создавала ощущение, будто мир ресторанчика существует в удивительно уютном пространственно-временном пузыре, а события и беседы скользят по его стенкам радужными разводами, возвращаясь в итоге к своему началу и повторяясь бесконечно.

Наставник Кодзё пил чай, потому что пиво в заведении было только чешское, японского не завезли. Самурай Цюрюпа Исидор пил молочный коктейль, потому что формально был при исполнении.

Владимир Ильич Ленин грустно прихлёбывал «Плзенский Праздрой». Сегодня, ввиду известных событий, ему наливали бесплатно, но он этим отнюдь не злоупотреблял.

- Да, батенька… – говорил он печально. – ‘едеют наши ‘яды.

Как и все Ленины, он привычно и обаятельно картавил.

- Как ни жаль, – кивал головой наставник Кодзё, – все мы смертны, Владимир Ильич… А фраза «живее всех живых» содержит сравнительный оборот и означает лишь то, что живому формально сопоставляется уже неживое, пусть даже изначальный смысл в это высказывание закладывался совсем иной… Впрочем, – поправился он, – это если изъясняться в понятиях свойственного вам материалистического мировоззрения.

- Ну да, – говорил Ленин. – Но вы, батенька, не стесняйтесь, изъясняйтесь как хотите. И не такое слыхали. «Эмпи’иок’итицизм»! – вспомнил он. – Я, знаете ли, иногда начинаю думать, что Авена’иус был более п’ав, чем я подоз’евал… Я вот сам, об’атите внимание, в какой-то степени являюсь по’ождением опыта, отчужденного от д’угого человека и тво’чески пе’еосмысленного. «Чистого опыта», как это ни па’адоксально звучит.

- Я бы всё-таки говорил в этом случае не о философской школе, а о театральной, – возражал наставник Кодзё. – Станиславский, Чехов… Это гораздо ближе к тому, чем вы живёте, нежели какие бы то ни было варианты позитивизма.

- Ай, б’осьте, – Ленин левой рукой (в правой у него была кружка) хватал за козырёк кепку и взмахивал ею, отгоняя назойливых мух. – ‘азве ваш д’уг, – он кивнул на Цюрюпу Исидора, – изоб’ажает из себя ста’о’ежимного японского саму’ая? ‘азве он лицедей какой-нибудь? Я же вижу. Я близо’укий, но не слепой. Он и есть ста’о’ежимный японский саму’ай, хотя ‘одился, извините за п’ямоту, где-нибудь в Че’нигове…

- В Полтавской области, – уточнял самурай Цюрюпа Исидор.

- Вот! В Полтавской области! – Ленин экспрессивно изобразил рукой, что опять оказался прав. – Ну и что? Это не мешает ему быть настоящим ста’о’ежимным японским саму’аем. Или возьмите моего ста’ого д’уга Каменева. Лев Бо’исович был настоящей политической п’оституткой, но это ведь не помешало ему с’азу после ‘еволюции стать п’едседателем ВЦИК… Пусть даже ненадолго. В отставку-то он ушел не из-за этого!.. Так, что-то я не о том… П’оминте! – он поймал взмахом официанта, – у вас суха’ики к пиву есть? Будьте любезны…

- Я понимаю, о чём вы, – говорил наставник Кодзё. – Истинная сущность человека может не соответствовать обстоятельствам его рождения.

- И-мен-но! – восклицал Ленин, отбивая такты на столе указательным пальцем. – Это вы, батенька, сфо’мули’овали а’хиве’но! И что, позвольте сп’осить, ему делать, такому человеку?..

- Хотя человек и не может родиться в соответствии со своей истинной сущностью, – сказал самурай Цюрюпа Исидор, – то уж умереть в соответствии со своей истинной сущностью ему вполне по силам.

Пузырь умиротворенности лопнул, время в ресторанчике перестало быть цикличным.

- Да, – сказал Ленин. – Отлично сказано. Вы, молодой человек, че’товски п’авы. Кстати, вот и они…

От Ильинских Ворот зазвучало траурное «Вы жертвою пали…» – оттуда в сторону Красной площади двигалась похоронная церемония. Хоронили двоих, каждый гроб несли на плечах шесть Лениных – из тех, которые были покрепче и повыше. Другие несли венки, или просто шли в процессии, сжимая в руках кепки. Многие плакали.

Самурай Цюрюпа Исидор и наставник Кодзё расплатились по счёту и пошли вслед за Лениным на улицу. Владимир Ильич от расстройства позабыл в руке кружку, но потом заметил, спохватился и суетливо вернул её на столик.

По традиции, каждого умершего московского Ленина относили в Мавзолей. Точнее, пытались отнести – шагах в двадцати от входа в гробницу процессию непременно останавливали кремлёвские юнкера. Всё было привычно и мирно. Юнкера объясняли скорбящим, что дальше идти нельзя, потому что, ну, неблагородно, после чего Ленины ставили обтянутые крепом домовища на брусчатку и устраивали почившим короткую гражданскую панихиду.

Так получилось и в этот раз.

- Товагищи! – оратор картавил тоже обаятельно, но немножко по-своему. – Сегодня мы пговожаем двух наших согатников… Тгагическая кончина Владимига Ильича… и Владимига Ильича… тяжким ггузом легла на наши плечи. Но мы вегим, товагищи, что их жизнь не была пгожита напгасно. Вся их жизнь была посвящена утвегждению светлого обгаза Ленина. Не этого, – оратор махнул рукой в сторону Мавзолея, – не беспгинципного политикана, который, несмогя на недюжинный интеллект, столько газ пгедавал светлые идеалы ленинизма, что в гезультате вместо учгеждения всеобщего гавенства и бгатства ввегг стгану в кошмаг беззакония и беспгедел политической диктатугы…

- Но измена одного негодяя, – Ленин возвысил голос, – не должна тенью пасть на всех последователей истинного ленинизма. Свобода! Мы клялись её именем, и этой клятве мы не изменим. В память о миллионах погибших, в память об отцах, что полегли в боях, в ГУЛАГах, погибли в подвалах НКВД, в память о постыдном доносительстве и двоемыслии, о пятьдесят восьмой статье и коллективизации, о бесчисленных женских слезах и судьбах бездомных детей – в память о них мы заявляем, что не хотим этого снова. Наш идеал – настоящий Ленин, знакомый нам с детства по любимым книгам и фильмам, песням и поэмам, самый человечный человек, никому не желающий зла и готовый на величайшую самоотдачу. Именно ему мы посвящаем свои жизни. Вам, Ильич… – он поклонился правому гробу, усыпанному гвоздиками, – и вам, Ильич… – он поклонился левому, тоже укрытому траурными букетами и венками.

- Спите спокойно, – закончил он. – И не жалейте о том, что вам не суждено лежать в Мавзолее. Настоящего Ленина там нет. И никогда не будет… Потому что Ленин – жив!

Оркестр начал «Марсельезу».

Когда церемония прощания завершилась, наставник Кодзё, самурай Цюрюпа Исидор и Ленин вернулись в ресторанчик.

- По-моему, это было… т’огательно, – сказал Ленин, вытирая кепкой слезу.

- Душещипательно, – согласился наставник Кодзё. – Но искренне. Примите мои соболезнования.

- И мои, – добавил самурай Цюрюпа Исидор.

Ленин заказал ещё один «Праздрой». Помолчали. Ильич вдруг стал посматривать в дальний угол, где в глубокой тени сидел за столиком невысокий человек в полувоенном.

- Иосиф Висса’ионович, не желаете п’исоединиться? – на весь зал сказал Ленин и поднял кружку.

Человек в углу приподнялся было, но потом снова сел и махнул здоровой рукой.

- Не хочет, – сказал Ленин тихо. – Пе’еживает. Ну да, ещё бы…

Он печально покачал головой, потом показал на несколько Лениных, неспешно удаляющихся по Ильинке от Красной площади и Мавзолея.

- Нас-то много, – пояснил Ильич. – А он…

С улицы появился ещё один Ленин, какой-то странный – бородка у него была, кажется, из чёрных ниток, усы нарисованы, кепка глубоко натянута на растрепанные волосы, глаза загорожены тёмными очками. Оглядев зал и увидев самурая, он почему-то именно ему помахал приветственно, пошёл было к столику, за которым сидела компания, но на полдороге будто опомнился и резко довернул к стойке.

- Так это, – сказал он мэтру, стеснительно разводя руками, – тут говорят, ну, типа, нам, Лениным, прям задарма наливают?..

Чемпионат мира по футбоулингу.

Забрасывал на «Самиздат» новый эпизод «Моривасэ Моногатари» и вдруг заметил давний (четыре года как), но пропущенный мною отзыв к «Человеку, которого ждут в Каперне». Прочитал и всколыхнулись старые чувства, да. Снова стало интересно: почему читатели так охотно приватизируют мотивы Грея и воспринимают рассказ как авторское «обвинение» Эглю? То есть, я могу предположить, почему, есть там элемент авторской провокации. Но эта провокация вовсе не однонаправленная (вроде бы). Может, дело в том, что на «Самиздате» читатели – они же на самом деле писатели? Но тогда опять же получается, что Эгль им должен быть ближе… Какая механика толкает их к анти-Грею?

То есть, я что-то такое в этом рассказике сделал, чего не могу понять. Это здорово, это прикольно. Но понять всё-таки хочется.

Однажды самурай Цюрюпа Исидор пошёл фотографироваться. Его смена должна была участвовать в охране художественного биеналле, или как его там правильно, и вышло распоряжение, чтобы каждый привлеченный к искусству самурай сделал для бэджа снимок размерами в один сун шириной и в один сун и десять бу высотой.

Поэтому Цюрюпа Исидор отправился в фотосалон во всей парадной красе и сфотографировался. Дело было не новое, так что ни на какие опасности он не рассчитывал. Самурай порой не знает, где найдёт, где потеряет, самурай – порой герой, но не каждою порой… Ладно, проехали.

Фотограф самураю поначалу даже понравился. Аккуратный такой старичок по имени Пабло Иванович. Только вот глаза у него были странные – словно не глаза, а полированные воздухом чистейшие «цейссовские» линзы, но это, подумал Цюрюпа Исидор, может быть, что-то профессиональное.

И всё было хорошо и достойно – ровно до тех пор, пока на следующий день (спешки не было и заказ вышел несрочный) не пришел самурай получать свои изображения.

- А это точно вы на снимке? – спросил Пабло Иванович подозрительно.

Цюрюпа Исидор взглянул на отпечаток, дабы увериться, что не произошло никакой ошибки и четыре лица на четырёх квадратиках действительно принадлежат ему. Черты были ожидаемые, хотя самурай и отметил также, что лицо получилось что-то немного широковатым.

- Да вроде я, – ответил он, пожав плечами.

Старичок огорчился.

- Значит, вы тоже не уверены, – сказал он. – Дайте-ка сюда…

Самурай протянул ему отпечаток. Пабло Иванович принялся сканировать глазами сначала фотографии, потом исходное лицо.

- Похож, – сказал он сомнением. – Но нужны доказательства. Мало ли…

Цюрюпа Исидор решительно удивился.

- Вы же сами меня фотографировали, – напомнил он.

- И тем не менее, – сказал Пабло Иванович. – Я не могу выдавать этот снимок абы кому.

- Так вот ведь моё имя на квитанции, – сказал самурай. – А вот мои документы.

- Насчёт имени я не сомневаюсь, – грустно сказал старичок. – И квитанция, признаю, тоже правильная. Но ваш ли это снимок? Вот вопрос…

Самурай задумался. Действительно, из снимка вовсе не следовало, что изображенного на нём человека зовут Цюрюпа Исидор и что он достойный воин клана Мосокава. Самурай не мог отрицать, что в жизни его лицо вовсе не такое плоское, как на снимке, и что на фотографии он был изображен с прической мицу-ори, хотя сегодня утром по глупому капризу сделал футасу-ёри. Конечно, он не сомневался, что на снимке изображен он сам, но вынужден был в то же время признать и правомерность сомнений, столь обеспокоивших Пабло Ивановича.

- Но это я вчера фотографировался, – сказал он, нащупывая правильные подходы к намечавшейся дискуссии.

- Не спорю, – покорно сказал Пабло Иванович. – Но как мы узнаем, что именно этот снимок – ваш?

- Вот снимок у меня в паспорте, – сказал Цюрюпа Исидор. – Посмотрите, он похож.

- Да, – согласился Пабло Иванович. – Похож, но и только. Кстати, на нём тоже вовсе не обязательно вы.

- Паспорт-то мой, – сказал самурай.

- Конечно, – сказал Пабло Иванович. – Но какое отношение ваш паспорт имеет к моему снимку? Что их связывает, кроме внешнего сходства, осознаваемого нами лишь субъективно? Есть ли в фотографии смысл, кроме того, что мы сами в неё вкладываем?

(Автор, окажись он на месте самурая Цюрюпы Исидора, уже давно начал бы ругаться и буянить, ибо ему не присуща стоическая непоколебимость, свойственная истинным самураям. Автор покорнейше просит у читателя прощения за собственное недостойное поведение и вопиющее несовершенство).

Самурай углубился в размышления и вскоре пришел к выводу, что установить с абсолютной достоверностью связь между человеком и его изображением никак невозможно. Выходило так, что лишь непростительная безответственность и неоправданное благодушие фотографов позволяют им выдавать клиентам снимки. Хуже того – лишь преступная снисходительность правоохранителя позволяет гражданину, предъявившему ему для проверки паспорт с фотографией, уйти от ответственности за изобразительный подлог. Ещё страшнее в этом свете выглядело злоупотребление уполномоченного лица, которое при оформлении паспорта удостоверило подлинность фотографии, поставив на неё Печать.

Самурай представил себе целую страну, население которой живет по столь субъективно оформленным документам, и глаза его стали точь-в-точь как полированные воздухом чистейшие «цейссовские» линзы.

Ну и как же, спросит читатель, самурай Цюрюпа Исидор выберется из этой передряги?

Об этом – позже, а пока расскажем историю Пабло Ивановича.

Много лет назад Пабло Иванович был известным светописцем и работал в жанре интеллектуально-эротической фотографии. Те времена давно минули, но память о них сохранилась – существуют даже альбомы, где работы Пабло Ивановича воспроизведены с тем же тщанием, с каким коллекционеры собирают гравюры укиё-э периода Эдо. Пабло Иванович был непревзойденным мастером постановки студийного света. Прекраснейшие модели мечтали о внимании его камеры. За право публикации на обложке одного из его лучших достижений главный редактор «Playboy» бился на дуэли с главным редактором «Vogue» (осталось неизвестным, каким именно оружием они сражались, но дуэль эта, по мнению секундантов, была зрелищем чрезвычайно возбуждающим; никакой аукционный торг не мог бы вызвать такой ажитации).

Творческий метод Пабло Ивановича заключался в непередаваемом умении раскрывать интеллектуальность своих моделей. И дело здесь было не только в постановке света, степени обнаженности модели, достоинствах её фигуры или выразительности позы, но и в уникальном названии каждого фотошедевра. Первой его работой, сделавшей сенсацию, стала «Девушка, повторяющая таблицу умножения». За ней последовали «Блондинка накануне зачета по дифференциальному исчислению» и «Созерцающая лемнискату Бернулли». Период расцвета знаменовали «Подруги, обсуждающие теорию струн» и «Аксиологический экстаз». Авторский оттиск постера «Y.S., Ph.D.» был отобран на «Сотбис», но, увы, скандально для аукционного дома похищен прямо из хранилища и Пабло Иванович получил за него только страховую премию.

Потом произошло страшное. Контркультурный активист, работающий под псевдонимом Яне-Негоро, организовал экспозицию, которая была ославлена в прессе как антихудожественная порнография, недостойная внимания ценителей (посещаемость выставки после таких рецензий выросла выше всякого приличия). На пике скандала Яне-Негоро сделал шокирующее признание: все выставленные им экспонаты были репродукциями работ Пабло Ивановича, аферист лишь заретушировал лица моделей и придумал картинам собственные названия – само собой, крайне непристойные. До этого саморазоблачения ни один искусствовед подлога не распознал. Естественно, простить Пабло Ивановичу такого фиаско культурная общественность не могла – и не простила. Против него был составлен бойкот, который обернулся полным успехом. Репутация великого светописца была уничтожена, а сам он в конце концов был вынужден поступить на работу в обычный фотосалон.

Пережитое сделало Пабло Ивановича крайне подозрительным в отношении своих работ – как прежних, так и нынешних. Иногда он открывал альбом, смотрел на какую-нибудь «Бидзин-га, посвящающую учениц в тонкости доктрины концептуализма», и вдруг не обнаруживал в снимке того содержания, которое раньше там определенно присутствовало. А можно ли было в его новых работах, фотографиях для паспортов и виз, найти хотя бы какую-то связь с реальностью? Чем глубже Пабло Иванович эту связь искал, тем равнодушнее становился его взгляд на мир, и тем меньше фотографий он отдавал заказчикам…

Вот и самураю с ним тоже не повезло. Хуже того – Цюрюпа Исидор едва не сгинул в пучинах софизма, который разложил перед ним несчастный фотограф. И ведь мог бы действительно сгинуть, но, к счастью, Гипсовый Будда отвлёкся от созерцания астрально-интеллектуальной эротики и отогнал морок, деликатно подбросив самураю мысль о том, что нехер ему, в натуре, фигнёй страдать.

Закончилось всё тем, что Цюрюпа Исидор принес для бэджа вместо фотографии в один сун шириной и в один сун и десять бу высотой прямоугольник засвеченной фотобумаги тех же размеров.

Хвала Будде, отступления от канона никто не заметил.

Ввели новую нобелевскую номинацию – за клоунаду. Первым лауреатом становится знаменитый клоун Паллиачи. Получает он премию от шведского короля и говорит:

- Ваше Величество, я чувствую себя как-то неловко. Если бы публика ржала, всё было бы нормально, но у них у всех буквально каменные лица. Я нервничаю.

- Господин Паллиачи, – отвечает король, – право же, вы волнуетесь из-за сущей ерунды. Скажите, если выступая на детском утреннике вы вдруг обнаружите, что у вас не застегнуты штаны, вы будете нервничать из-за реакции публики?

- Нет, конечно.

- Ну, вот и хорошо. Тогда перестаньте волноваться и просто застегните штаны.

Более 10 лет назад я лично поспособствовал всемерному распространению портрета Вождя. Мы тогда на «оЗоне» практиковали создание в «виртуальных» персонажей – для оживляжа, в качестве «easter gags». Фридрих Макарович Непрестанный был одним из моих лучших творений.

Ностальгия, блин