Записки дюзометриста

Remember, remember the fifth of November,
The gunpowder treason and plot,
I know of no reason
Why the gunpowder treason
Should ever be forgot.

Традиционный ежегодный повтор нашей любимой телепередачи.

Добрый вечер, Лондон! Я решил, что нам пора поговорить.

Удобно устроились? Тогда я начну.

Думаю, вы хотели бы узнать, зачем я вас пригласил.

Видите ли, в последнее время я недоволен вашими выступлениями. Вы делаете много ошибок… Откровенно говоря, руководство подумывает о том, чтобы вас уволить.

Знаю-знаю, вы уже давно работаете в компании. Почти… Дайте-ка посчитаю… Да, почти десять тысяч лет. Ну надо же, как летит время! А кажется, только вчера… Я ведь помню день, когда вы поступили на службу, слезли с дерева, такой взволнованный, с костью, зажатой в лапе…

«С чего начинать, сэр?» – спросили вы жалобно. Я точно помню, что тогда ответил. «Вон валяется куча костей динозавра, юноша», – сказал я, отечески улыбаясь. – «Обсосите их».

Что ж, с тех пор мы определенно прошли долгий путь, верно? Да-да, согласен. вы ни разу не прогуляли. «Хорошо, добрый и верный раб!» И, пожалуйста, не думайте, что я забыл о вашем отличном послужном списке, обо всех неоценимых услугах, которые вы оказали компании… Огонь, колесо, земледелие… Внушительный список, старина, уморительный список, поймите меня правильно.

Но, честно говоря, были и проблемы, от этого нам никуда не уйти. И знаете, откуда у них ноги растут, на мой взгляд? Я вам скажу.

Всё от вашего нежелания двигаться по карьерной лестнице. Вы просто не желаете брать на себя настоящую ответственность, занимать серьезную должность. Видит бог, у вас была масса возможностей. Мы снова и снова предлагали вам повышение, а вы все время отказывались. «Мне ни за что не справиться, босс», – ныли вы, – «Я знаю свое место!» Честно говоря, вы ведь даже не пытались, правда? Вы засиделись в низах, и это стало сказываться на вашей работе…

Да и на вашем поведении, должен отметить. Ваши постоянные истерики не ускользнули от моего внимания. Так же как и припадки буйства в столовой. Да к тому же ещё… М-да, не хотелось мне об этом упоминать, но… Видите ли, ходят слухи, что и в личной жизни у вас проблемы. Нет-нет, не важно, кто мне сказал, никаких имен… Но, насколько я понимаю, семейная жизнь у вас не ахти. Говорят, вы все время спорите. Кричите друг на друга. Даже до рукоприкладства доходит. Я полностью в курсе, что меньше всего любви достается вашим самым любимым людям…

А как же дети? Вы же знаете, именно они страдают больше всех. Бедные малютки! Им-то это за что? Что они понимают в ваших счетах, вашем отчаянии, вашей трусости и вашем слепом фанатизме?

Это никуда не годится, ясно вам? И незачем обвинять руководство в этом падении дисциплины…

Хотя, конечно, руководство тоже не фонтан. Да чего уж – руководство просто отвратительное. Сборище казнокрадов, мошенников, лжецов и психопатов, ответственных за длинную цепь катастрофических ошибок. Нет слов.

Но кто их выбрал? Вы! Вы сами назначили всех этих людей! Вы дали им власть принимать решения за вас! Признаю, кто угодно может ошибиться разок, но повторять одни и те же роковые ошибки век за веком – это уж случайностью никак не назовешь. Вы сами поощряли вопиющую некомпетентность, которая так осложнила вашу трудовую жизнь.

Это вы без раздумий выполняли их преступные приказы. Это вы позволили им оснастить ваше рабочее место опасными и непроверенными машинами. Вы могли бы остановить их. Вам надо было только сказать «нет». Но у вас нет характера. Нет гордости.

Поэтому для компании вы бесполезны.

Но я буду великодушен. Я дам вам два года на то, чтобы исправиться. Но если по прошествии этого времени ничего не изменится… Вам конец.

Это все, можете возвращаться к работе.

Я столько раз с ним прощался. Финал «Мюнгхаузена»: великое «Улыбайтесь, господа!» – лестница – прощание. Финал «Обыкновенного чуда»: великое «Я, на свою беду, бессмертен» – пауза – прощание. Весь «Дом, который построил Свифт» – прощание, тщательная репетиция ухода. Еще раз, и еще, и еще: прощайте, декан.

У него было много ролей, его мастерством и обаянием легко было восхищаться, его сопровождало радостное изумление, поклонение и восторг. И играл он так, словно был не только актер, но игрок – с азартом, куражом, выходом, загибанием углов и бешенной веселостью («Выиграй»!) человека, уже сыгравшего самую главную партию.

Финал «Ностальгии»…

Прощания ему удавались лучше всего.

Трофим Федорович Бережной

Вернулся из Севастополя. С похорон.

Деда больше нет. 94 года – возраст более чем почтенный. Но в нашем роду патриархи доживали и до ста, и дальше – если не пуля, не шашка и не осколок.

Трофим Фёдорович Бережной родился в 1914-м на Кубани. Рос без отца – Фёдор Андреевич, красный кубанский казак, мой прадед, погиб в бою в 1918-м. Дед закончил школу, пошел сначала в торговый техникум, но в 1933-м добровольцем зачислился в кавалерию рядовым. Потом – училище младших офицеров. Потом – спецкурсы шифровальщиков при военной академии. Работал при штабах соединений и округов. Мотало по стране, как водится, но уже вместе с семьёй – в 1938 году он женился на моей бабушке, Евдокии Дмитриевне, с которой душа в душу прожил 65 лет и вырастил двух дочерей – Люду (мою маму) и Жанну (дед пережил её на несколько месяцев, так и не узнав, что её больше нет – решили ему не говорить).

Всю войну дед прослужил на Дальнем Востоке, обеспечивал секретную связь при штабе округа, в том числе работал с донесениями резидентов, законспирированных в Японии, Корее и Китае. Практически ничего про это время не рассказывал, но всегда очень переживал, что на фронт его так и не отпустили.

После войны его перевели в лежавший в развалинах Севастополь, в штаб Черноморского Флота. Опять спецсвязь, конечно. Потом – штаб Дунайской флотилии в Измаиле. Там его и отправили в отставку в 1961 году в звании подполковника – по «хрущевскому» сокращению вооруженных сил. Полковника ему дали много позже, в один из юбилеев Победы, «за заслуги». Полковник – но в морской форме. И не каперанг. Бывает…

Дедушка с семьёй вернулся в Севастополь и был направлен работать по «гражданской» специальности – директором магазина бытовой электроники «Голубой огонёк» на Большой Морской, где его до сих пор вспоминают как местную легенду.

Дед всю жизнь был коммунистом – с 1933 года и до самой смерти. Если бы нынешние коммунисты были такими же, как мой дед, я бы всегда голосовал за них – и не я один. Но он был,  к сожалению, редчайшим исключением. Он был немыслимо честен – хотя и поломан, конечно, страхами 1930-х годов, но не сталинистом и не догматиком. Ещё в детстве я нашел на дне одного из его ящиков переписанную от руки на тетрадном листке сатиру – издевательски написанную «под Сталина» речь про «великого баснеписателя товарища Кирилёва». Много позже, в 1970-х и 80-х, он не стеснялся говорить всё, что думал, про Политбюро и прочее руководство КПСС…

Так было до 1991 года, когда страна, которой дед служил всю жизнь и без которой себя не мыслил, вдруг исчезла. Это был первый удар, который он переживал тяжело, как личную потерю. Он был величайшим патриотом Советского Союза. Он хотел что-то сделать, как-то исправить эту кошмарную историческую несправедливость, но что он мог? Не имея никакого журналистского дара, он пытался писать в разные местные издания – почти всегда безуспешно. Он оставался востребован только в узком кругу Севастопольской коммунистической парторганизации, которая работала, в общем, разве что как клапан для выпуска идеологического пара такими же старичками, как он. А передумывать жизнь по новой – возраст у него был уже не тот…

А в 2004 году умерла бабушка. Это был второй удар, много больнее первого. Дед плакал, но пытался держаться. Пытался. Плакал. И он все меньше понимал – почему он не с бабушкой. Он держался за жизнь изо всех сил. Но сил оставалось всё меньше и меньше.

И 9 ноября 2008 года их не осталось совсем.

На фотографии Трофиму Фёдоровичу 90 лет. Это парадный снимок, при всех регалиях. Но форму он носил только на День Победы, когда участвовал в шествии ветеранов, да и то не всегда – часто надевал ордена прямо на штатский костюм.

Прощай, дед. Мы тебя помним и любим. Тебя и бабушку. И я по-прежнему надеюсь, что никогда не дам тебе повода сказать, что ты во мне ошибся.

Писать ни о чем не хочется, потому что и без того получается не журнал, а синодик. Из публичных новостей – Форрест Дж. Аккерман, вечная ему память. Форри был гвоздем, на котором американский фэндом висел целых 75 лет. И не только фэндом. Для фантастического кино он сделал столько, что слов не набрать… Он очень болел в последние годы, для покрытия расходов на лечение продал свою грандиозную коллекцию раритетов (модели динозавров из первого «Кинг-Конга» купил у него Питер Джексон – и использовал при восстановлении утраченного эпизода «Паучья яма», который можно посмотреть на свежем DVD-переиздании «Конга»). Форри был 91 год. Он умер 6 ноября. Вечная память.

По жутковатому совпадению, моя очередная статья для «Полдня» (выйдет в декабрьском номере) посвящена именно «резиновой эволюции» – динозаврам в кино и их влиянию на развитие кинематографа и формирование масскультного сознания.

Завтра или послезавтра, вероятнее всего, полечу или поеду в Севастополь.

А через час поеду на семинар Стругацкого.

Update: Опс, оказывается, новость о кончине Форри была ошибкой, которую подхватили интернет-источники – а за ними и я. Форри – долгих лет! И не болейте…

Почему-то привык о нём думать, как о довольно молодом человеке – первая мысль была: «блин, ведь молодой же совсем!» Но 66 лет – это, как ни крути, уже далеко не молодость. Но и не срок ведь?

Никогда его книги особенно не любил, но всегда отдавал ему должное. Крайтон был умница и интеллектуал. Крайтон писал триллеры, которые потребитель масскульта легко прожевывал (сюжет, небанальная интрига, яркие персонажи), а продвинутый читатель зависал на использованной автором концепции. Впрочем, когда зависал, а когда нет, но это уже детали – и зависит не только от автора, но и от читателя.

Можно быть уверенным в том, что продвинутый масскульт 70-90-х годов без Крайтона выглядел бы совсем иначе. «Штамм «Андромеда» (и его экранизация) задал новый уровень реалистичности для «жесткой НФ». Его режиссерский дебют «Мир Дикого Запада» был несомненным предшественником Кэмероновских «Терминаторов» и предвосхитил идеи «Парка юрского периода», из которого Спилберг взял лишь верхний слой, но и его хватило для создания одного из самых влиятельных блокбастеров начала 90-х. Роман «Пожиратели мертвых» (и экранизация «13-й воин») были довольно удачной конвертацией сюжета «Беовульфа» в исторический сюжет.

Важно и то, что Крайтон, хоть и писал фантастику, в то же время не был «жанровым» автором. Он отлично понимал вожможности фантастической условности, допущения, приема и метода, и пользовалься ими именно тогда, когда не мог без них обойтись.

Он мог сделать больше, но сделал то, что успел. Но успел он много. Спасибо ему.

Update: kleo о Крайтоне.

Сегодня мой личный праздник – день «Вендетты».

V: It is to Madame Justice that I dedicate this concerto, in honor of the holiday that is sadly no longer remembered, and in recognition of the impostor that stands in her stead. Tell me Evey, do you know what day it is?

Evey: Um, November the 4th.

V: [midnight church bells ring] Not anymore…

Узнал ещё днём, но до блога добрался только сейчас… Умер Михайлов.

Этот человек был очень значим для меня. С момента нашего знакомства в 1987 году (а я до того уже прочитал «Сторож брату моему» и «Дверь с той стороны») он произвёл впечатление какой-то не очень-то писательской жёсткости. Север Гансовский был мягок и деликатен, Александр Мирер – внимателен и точен в суждениях, Кир Булычёв – ну, Игорь Всеволодович был изумительно похож на свои книги…

Владимир Дмитриевич Михайлов был как удобно заякоренный крейсер. Он никуда не спешил, перед тем, как ответить на вопрос, он давал себе время на несколько затяжек (курил он всегда трубку), а потом отвечал – никогда не стараясь упрощать, потому что, как мне всегда казалось, не хотел унизить собеседника этим упрощением. Он был идеальным руководителем семинара: задавал авторам очень сложные и часто неприятные вопросы, находил уязвимые места текста – но никогда в них не бил. Это было сродни изяществу опытного фехтовальщика, который во время поединка способен указать партнёру шпагой на брешь в защите, не раня его.

Зато в книгах он был почти безжалостен. Его персонажам часто доставались самые сложные и тяжелые вопросы, самые немыслимые испытания. Величие духа героев его книг было не в том, что им удавалось решить мучивший автора и читателя вопрос, а в том, что они продолжали его решать, даже осознав, что вопрос неразрешим… Его философская фантастика неспешна и задумчива, рискованна и бесстрашна. Его лирика изящна и чувственна.

И ещё: его книгам нужен был особенный читатель. К сожалению, совсем не похожий на нынешнего типичного потребителя фантастики. Читатель, который фантастический роман способен воспринимать как материал для собственной духовной работы. Не думаю, что таких теперь стало меньше, чем,  скажем, в 80-е. Просто они сейчас гораздо более одиноки.

Вечная память.

Он был одним из тех голливудских персонажей, которые оправдывают в моих глазах существование Голливуда в целом.

Он был одним из тех людей, которых человечеству не стыдно предъявить Вечности.

Прощайте, Генри Гондорфф, Эдди Фелсон, Бутч Кэссиди… В последний раз нажми на газ, судья Док Хадсон, трёхкратный обладатель Кубка Поршня…

Пойду, поставлю «Аферу». Там Гондорфф в самом конце оживает.