Вейсман был психоаналитиком Чаплина в течение 20 лет, но в этой книге нет ни личных впечатлений о встречах с великим актёром, ни, тем более, сенсационных подробностей в нарушение «тайны исповеди». Судя по всему, Вейсман, который читал многие изданные биографии своего пациента, в том числе его автобиографии, в один прекрасный момент решил избавить исследователей творчества сэра Чарлза от некоторых расхожих заблуждений, которые те старательно переписывали друг у друга, а заодно оконтурить и закрасить ряд фигур умолчания, которые оставил сам сэр Чарлз. Понятно, что при этом Вейсман не мог ссылаться на свои медицинские записи, но определенно благодаря им он хорошо знал, какие вопросы и кому можно задать, чтобы получить нужные ответы, да ещё и подтвержденные документами из открытых источников. В итоге получилось интересно – настолько, что изначально настроенная против «публичного вытряхивания семейного белья» Джеральдина Чаплин в итоге признала книгу Вейсмана чуть ли не лучшим биографическим исследованием жизни её отца.

По-моему, однако, книга Вейсмана на «лучшую» не тянет – хотя бы потому, что охватывает в существенных подробностях только жизнь и творчество Чаплина до начала 1915 года, а все последующие события упоминает крайне бегло – два десятка страниц на шестьдесят лет, фактически, на весь период творческой зрелости. Основное и очень пристальное внимание автор уделяет детству Чаплина и его семье, сосредоточившись на том, какое влияние на становление Чарли имели непростые взаимоотношения Ханны Чаплин и Чарлза Чаплина-старшего друг с другом и с детьми. Если учесть, что эта тема самим Чаплиным была в автобиографии продуманно недораскрыта (чего стоит одна только его фраза «Судить о морали нашей семьи по общепринятым нормам было бы так же неостроумно, как совать термометр в кипяток»), а большинству исследователей глубоко влезть в неё мешал вполне понятный пиитет перед чаплинским гением (или, как в случае с Авенариусом, полная недоступность каких бы то ни было нетривиальных источников), заслуга Вейсмана в раскрытии этой темы неоценима. Даже простое введение в оборот найденных им свидетельств даёт возможность совершенно нового взгляда на чаплинские творческие мотивы, да к тому же Вейсман предлагает довольно интересные трактовки для известных противоречий в свидетельствах самого Чаплина о его жизни (например, он в ряде случаев дезавуировал свои уже опубликованные интервью). Лично для меня стало новостью, что Чаплин с детства страдал дислексией и вплоть до второй половины 1910-х годов плохо и мало читал и почти не писал, а тексты своих ролей в театральный период заучивал со слуха – это же даёт очень много для понимания того, почему он работал фильмы без ясного плана, часто начинал съёмки, имея лишь смутное представление о конечном результате и вдохновляясь лишь идеей о месте действия будущего фильма или даже просто каким-то конкретным гэгом. Возможно, именно поэтому так хороша была у него музыка, возможно, именно это сдерживало его от переключения от фильма-образа к фильму-речи, возможно, именно это обусловило «птичий» язык из озвучки «Новых времен» или «псевдонемецкий» из «Великого диктатора»…

При этом Вейсман ясно понимает, что его книга – это эпизод дискуссии, которая начата давно и закончится не скоро, и он обычно не претендует на «окончательность» заключений. Ряд тем этой дискуссии он поддерживает, ряд тем игнорирует – например, он совершенно не киновед и художественные аспекты чаплинского творчества он просто не трогает совсем, ограничиваясь почти исключительно разговором о событийной части биографии своего героя. Несколько раз он подчёркивает, что его заключения и предположения продиктованы его основной профессией. Книга открыто ориентирована на то, что с ней и с её автором будут спорить – и Вейсман добросовестно делает всё, чтобы этот спор был конструктивным.

Дай-то бог.

Сейчас перечитываю – и вопроса как бы больше нет. До этой страны нужно было просто дожить.

«Наши разговаривали о том, что городской казначей опять растратил деньги, отпущенные на строительство стадиона. Это, значит, уже в седьмой раз. Говорили мы сначала о мерах пресечения. Силен пожимал плечами и утверждал, что, кроме суда, ничего, пожалуй, не придумаешь. «Довольно полумер, – говорил он. – Открытый суд. Собраться всем городом в котловане стадиона и пригвоздить растратчика к позорному столбу прямо на месте преступления. Слава богу, – повторял он, – наш закон достаточно гибок, чтобы мера пресечения в точности соответствовала тяжести преступления». – «Я бы даже сказал, что наш закон слишком гибок, – заметил желчный Парал. – Этого казначея судили уже дважды, и оба раза наш гибкий закон огибал его стороной. Но ты-то небось полагаешь, будто так получалось потому, что судили его не в котловане, а в ратуше». Морфей, основательно подумав, заявил, что с нынешнего же дня перестанет казначея стричь и брить. Пусть-ка походит волосатый. «Задницы вы все, – сказал Полифем. – Никак вы допереть не можете, что ему на вас плевать. У него своя компания». – «Вот именно», – подхватил желчный Парал и напомнил нам, что, кроме городского казначея, живет еще и действует городской архитектор, который проектировал стадион в меру своих способностей и теперь, естественно, заинтересован, чтобы стадион, не дай бог, не начали строить. Заика Калаид зашипел, задергался и, привлеча таким образом всеобщее внимание, напомнил, что именно он, Калаид, в прошлом году чуть не подрался с архитектором на Празднике Цветов. Это заявление придало разговору новый, решительный уклон. Одноногий Полифем, как ветеран и человек, не боящийся крови, предложил подстеречь обоих в подъезде у мадам Персефоны и обломать им рога. В такие решительные минуты Полифем совершенно уже перестает следить за своим языком – так и прет из него казарма. «Обломать этим вонючкам рога, – гремел он. – Дать этому дерьму копоти и отполировать сволочам мослы». Просто удивительно, как возбуждающе такие речи действуют на наших. Все загорячились, замахали руками, а Калаид шипел и дергался гораздо сильнее, чем обыкновенно, будучи не в силах от большого волнения выговорить ни слова. Но тут желчный Парал, единственный из нас, сохранивший спокойствие, заметил, что, кроме казначея и архитектора, в городе проживает еще в своей летней резиденции главный их дружок – некий господин Лаомедонт, и все сразу замолчали и принялись раскуривать свои потухшие за разговором сигары и сигареты, потому что господину Лаомедонту не очень-то обломаешь рога и тем более не отполируешь мослы. И когда в наступившей тишине заика Калаид уже совершенно непроизвольно разразился, наконец, заветным: «Н-надавать по сопатке!», все посмотрели на него с неудовольствием.»

Один в один.

Доброе утро, страна.

Только что выложили. Июль ещё не закончился, может, кому пригодится. Да и для учёта полезно.

Специально для «мобильного телевидения» ToGo.tv

Собственно, почему я вообще дёрнулся (ну, вышло и вышло, подумаешь) – поймал в сети начало довольно навязчивой рекламной компании этого дела. Воспринимайте как предупреждение, если что.

Для дебютной книжки «Сантехник, его кот, жена и другие подробности» мгновенного ЖЖ-классика Славы Сэ «АСТ» аккуратно зарядил первый тираж 3 тысячи экз. Я их понимаю, а вдруг зависнет? Опасаются люди. И перестраховались.

Но. Судя по тому, как меняется доступность книги на «оЗоне», могу предположить, что перестраховались они зря. Категорически.

1. Первая взятая «оЗоном» партия (пачка-две) ушла практически сразу (книга почти моментально вылетела из продажи в статус предварительного заказа).

2. Затем книга стала доступна для заказа со сроком поставки в течение двух недель (я заказал 29 июня, срок появления книги на складе был указан 12 июля). При том, что с «АСТ» как поставщиком системных проблем быть не должно, это, скорее всего, значит, что «оЗон» недооценил скорость продажи книги и недозаказал позицию в требуемых количествах. Возможно также, что у «АСТ» книга на оптовых складах уже отсуствует и «оЗон» берет её у вторичных поставщиков (насколько я понимаю, нормальная периодичность поставок от крупных сетей – неделя, с более мелкими и менее надёжными срок поставки может быть больше).

3. Книга сейчас находится на втором месте в списке бестеллеров «оЗона» за последнюю неделю, уступая только Стигу Ларссону и обгоняя Гришковца. Не знаю, как сейчас считаются на «оЗоне» эти рейтинги, но в сочетании с предыдущими наблюдениями сам факт выглядит многообещающе. А пропо, только что вышедшая книга есть и в списке бестселлеров «оЗона» за год, подозрительно зажатая между теми же Ларссоном и Гришковцом. (Мёдом им намазано, что ли?)

4. Сейчас книга доступна для заказа с тем же лагом в 2 недели (с поставкой 19 июля). Лаг не уменьшается, что опять же означает, что заказанного с запасом (там же профи работают в отделе ассортимента, они бестселлеры всегда заказывают с запасом) и еще не доставленного от поставщика количества экземпляров заведомо не хватит для выполнения заказов, которые сделаны на настоящий момент.

Исходя из этих наблюдений и общих соображений о механике работы «оЗона» могу предположить, что только через «оЗон» уже заказано не менее 500-600 экземпляров книги, а вернее, даже больше. То есть, больше 20% от первого тиража.

На раскрутку продукта, насколько я понимаю, работал только аккаунт Славы Сэ в ЖЖ, другой рекламы в сети я не наблюдал.

Воткнулись, матросы? Всем зарубать на носу два часа и учиться у гения.

Роман Валерия Введенского «Старосветские убийцы» – игра примерно в таком же стиле: автор не скрывает, что это именно игра, и что сам он участвует в ней с явным удовольствием. К тому же, детектив – игра в квадрате: угадайте убийцу, угадайте мотив, попытайтесь обыграть автора, раскрыв преступление хотя бы на пару страниц раньше, чем он запланировал – к обоюдной радости. И вот, как автор и задумал, вы не бросили книгу на половине и пришли к финалу; надежды читателя тоже сбылись: если он преступника угадал – он доволен и автором, и собой, если не угадал – автор молодец, это же надо было ого-го как постараться!

Автор, отдадим ему должное, постарался.

Итак, год 1829 от Р.Х., российская провинция, довольно крупное княжеское имение Северских, куда случай, намерение и авторский замысел заносят два десятка типажнейших персонажей, описанных хотя и с вынужденной беглостью, но с симпатией и явной иронией – вуаля, играем водевиль. Патриархальная дворянская свадьба плавно перетекает в незадачу: совершается убийство, а может и не убийство, а несчастный случай, но это предстоит выяснить, и петербургский врач Иван Андреевич Тоннер, к ужасу комического урядника и некоторых иных участников событий, принимается за вскрытие покойной дамы. Начинать историческую стилизацию с такой натуралистической сцены – это неслабое испытание не только для читателя, но и для автора, однако Введенский принимает вызов с полной уверенностью в своих силах. Он ни на секунду не теряет иронически-игровой интонации, так что стилизация не страдает ни в чём, зато водевильная декорация сходу приобретает объемность и совершенно особые свойства – читатель как будто мимоходом приглашен включиться в серьёзные события и не сразу понимает, что его отказ не будет принят. Он уже в игре. Он пойман.

Дальше играйте сами; надеюсь, ваша игра со «Старосветскими убийцами» сложится не хуже, чем моя, а моя мне весьма понравилась. Персонажи хороши – многие живо напоминают русскую классику, оттанцованную хотя и с некоторым пренебрежением к хронологии («Пиковая дама», скажем, была написана лет через пять после событий романа, но и цитируется она как бы из-за угла, равно как и «Мёртвые души», «Отцы и дети» – далее везде), но с изяществом и постоянным приподнятием левой брови: водевиль, господа, есть водевиль, но не обманитесь его лёгкостью.

Некоторых персонажей хотелось бы узнать получше: генерал Веригин, например, сиюминутно чудесен, но прошлое этого вояки ощущается как опрокинутое настоящее – будто всегда он был генералом от кавалерии, но никогда гусарским поручиком, уланским майором или полковником-кирасиром. Другие герои, выписанные с несомненным намерением сфокусировать на них читательский взгляд, вдруг оказываются убиты – вот напасть! Некоторых выживших было бы, право же, не так жаль, как этих. Понятно, что действующих лиц много, что каждому идеальный свет не поставишь, но раз уж они для этого достаточно хороши – господин автор, будьте любезны исхитриться!..

Пространство русского поместья выписано с живейшей симпатией и знанием предмета (автор, кстати, тщательно не скрывает список использованных источников), и это провоцирует читателя на ещё одну игру, побочную – придеритесь, найдите анахронизм. А, вот! – мог ли тогда быть дирижер у крепостного оркестра? Употребимы ли были в присутствии благопристойных дам выражения вроде «чорт» или «хрен»? И что, помещики действительно вот так навскидку наведывались друг к другу по паре раз на дню – чай, не те скорости были? А сорок рублей за книгу – это грабёж или постмодернизм? Готовы сделать ставку на свою придирку? Банчок-с, сдаём, изволите принять карту…

И, как верно заметила одна из знакомых рецензенту читательниц романа, продолжения хочется. Слабость многих нынешних читателей, которой нестойкие авторы считают возможным откровенно потакать. Куда катится мир, господа?..

P.S. Ах да, конечно: v_vvedensky, merci, monsieur…

Алексей Лукьянов – редкий автор, к текстам которого я чувствую нечто вроде личной «подключённости». Я необъективен, я просто не в состоянии воспринимать их как сторонний читатель. А «Спаситель Петрограда» – по-моему, вообще одна из самых счастливых (по мироощущению) книг за всю историю русской литературы.

Его второй (третий, если считать и совсем малотиражное издание) сборник «Глубокое бурение» выпускает «Снежный ком». Место на полочке уже приготовлено, ждём-с.

Так или иначе, хотя я получил несомненное удовольствие от процесса чтения, результатом я категорически не удовлетворен. Как, вероятно, не был им удовлетворен и сам автор.

Перевод романа меня несколько расстроил: местами переводчик просто не давал себе труда вслушаться в собственный текст. Стр. 124: «На следующее утро я купил себе новую одежду, а старую выбросил в удобно расположенный мусорный бак». При всей ироничности текста, удобность расположения мусорного бака никак не выглядит достойной упоминания Овидием, явно имелось в виду, что бак был, ну, скажем, «удачно подвернувшийся». А вот фраза «Через минуту послышалась стрельба выстрелов» (стр. 254) достойна войти в анналы редакторских ляпов, тут я на переводчика даже и не грешу…

Азимов назвал его «the most powerful force in science fiction ever» – «самой могущественной движущей силой за всю историю фантастики». Мне кажется, он позволил себе несколько преуменьшить значение этой титанической личности.

Отдадим ему должное.

Thank you, John.

«Людоедство» советской цензуры сейчас принято преувеличивать. Будь она действительно тотальной, повесть эта света бы не увидела, даже смерть автора не помогла бы. Но всё сошло – несмотря на увесистные оплеухи в адрес всякой номенклатурной сволочи, «золотой молодежи», претендующих на административное влияние «экспертов» и – самое главное – вполне вписывающегося в эти красоты Ивана-дурака, который, хоть временами ерепенится и бунтует, в итоге всё равно танцует по приказу, хохмит по нужде да яро ведется на каждую предъявленную ему распальцовку. А если и добивается до вожделенной Печати, так ни фига не понимает, что с ней делать да зачем…

Ничего не изменилось с тех времен к лучшему. Всё то же самое. И Мудрец шукшинский по-прежнему на Выбегалло похож, не хуже Петрика, и Горыныч изъясняется узнаваемыми по телевизионному идеологическому пшену оборотами, и монахи, чертями опущенные, по-прежнему притопывают в такт заводной музыке и решают – менять старый иконостас на рекомендованный комплект официальных портретов или погодить… А Медведь-то – по всему, добежал до зоопарка, пристроился. Или его без спросу на партийную эмблему вклеили?..

Власть сказки – власть жутковатая и вневременная. Видно же, что недочищен текст, диалоги местами ну очень рыхлые, а может, это намеренно сниженная имитация «реалистичного» бытового общения, но ощущение несовершенства реализации всё равно есть. И несмотря на это – ах. Откидываешься, дышишь восхищенно, материшься шепотом – ах, каков Шукшин, ах, каков мастер… Всё про нас и про наше время знал, как про своё.

Как же мы недалеко ушли от совка, эх. Если мы вообще от него ушли…

Саш, планируются переиздания? Не скрывай, сними камень с моей души.

Пригласить постановщиком лучше всего Фрица Ланга, а в помощники ему взять Билли Уайлдера. Рэй Харрихаузен будет делать спецэффекты и застенчиво играть Холдстрома. Борис Карлофф и Эрих фон Штрогейм появятся в эпизодических ролях, Джин Келли станцует на крыше Оперы Гарнье, Чаплин сыграет Иисуса, Сильвия Сидни – Констанцию, а Лон Чейни – все главные роли, кроме, конечно, САМОЙ главной. САМУЮ главную сделает сам Брэдбери. Он же будет читать закадровый текст, дурашливо хохотать в самых страшных местах и плакать каждый раз, когда на экране будет закат.

Это будет гениальное кино, после создания которого Голливуд, место действия этого романа, место жизни и смерти, Цирк и Голгофа, должен быть разрушен навсегда, чтобы жить вечно.

Детство не возвращается, потому что не кончается никогда. Кинг-Конг не погибает, потому что пленку можно снова поставить в проектор. Рукописи и фильмы не горят. А если даже горят, если даже сгорают, то через несколько десятилетий Богу все равно приходит прихоть пересмотреть «Страсти Жанны д’Арк» и он подкидывает полную копию на чердак сумасшедшего дома – куда ж ещё?!

Не читайте «Кладбище для безумцев» как роман. Это, безусловно, эпическая поэма. Все поклонники «Вина из одуванчиков» помнят ритм и образность такой поэзии. Её можно пить до головокружения, до щемящего восторга, до полного погружения в литературную нирвану, из глубины которой одним только взглядом можно сделать мир совершенным.

Я, кстати, всегда был уверен, что Фриц Ланг сидел на премьере «Звёздных войн» в Граумановском кинотеатре 25 мая 1977 года. Джордж Лукас, по наитию оборачиваясь, видел отблеск световых мечей в монокле, но так никому об этом и не рассказал. И Брэдбери в романе о своём 1954 годе не упомянул об этой истории ни словом, но каждая буква книги, каждый её восклицательный знак свидетельствуют, что так и было.

Это к вопросу об участии популярных авторов в «издательских проектах». Бушевало тут недавно в нашем стакане нечто на эту тему. Звучали трагические сообщения о деградации всего, что нам дорого, и низведению этого всего до уровня, который достаточно дёшев, чтобы его потребляли другие.

Так я по этому поводу просто по пунктикам.

1. «Издательский проект» – это рассчитанное на коммерческий успех предприятие, в идеале материально выгодное всем сторонам, вовлеченным в его создание – и издателям, и авторам, и даже черту лысому, если он вложился в производство и сбыт сопутствующих товаров. Если автору делается выгодное предложение и особых личных причин отказываться у него нет, с чего бы ему не согласиться?

2. «Культурная миссия писателя» – это эвфемизм, предполагающий, что на писателях, как на атлантах, держится культура. Жаркие дискуссии на эту тему неизбежно приводят к одному и тому же результату: массовая культура из под действия этого эвфемизма выводится. В масскульте всё проще, там автора может вообще не быть, тем более там неуместны ссылки на «культурную миссию». Какова «культурная миссия» помидора, фермера, который его вырастил, и теплицы, в которой это таинство вершилось? Никакой, просто делали отвечающую требованиям стандарта одноразовую съедобную штуку, незаменимую в салате.

3. В массовой культуре автор – это просто поставщик текста про [Star Trek|Star Wars|Stal Ker|Sel Vstal|добавьте по вкусу]. Серийную книгу продает обложка и название серии. Если книгу продает автор, то его имя на обложке пишется крупно, для серийного оформления это неудобно (поэтому имя автора в совсем уж правильном серийном проекте придумывается вместе с названием серии и становится её элементом).

4. Если в успешную коммерческую серию пишет автор, который как-то и без неё стал популярен, для серии это только плюс – популярность автора плюсуется к популярности серии (кобрэндинг!), достойное качество текста практически гарантируется, читатели этого автора пополняют охваченную аудиторию, да и просто издателю приятно, чёрт побери. Возможны компромиссы: например, популярный автор хочет писать в серию под псевдонимом (достоинства те же, потому что «инкогнито» всё равно нечаянно раскроет отдел маркетинга и возникший необременительный скандал подбросит дровишек в информационное поле).

5. Делать из популярности коммерческого сериала выводы о катастрофической гибели читательского вкуса – это за пределами доступного мне юмора. У массового читателя вообще вкуса нет, у него есть только статистика спроса. Вкус есть у индивидуального читателя – хороший, плохой, но свой. А статистика спроса по разным выборкам (разным фэндомам) отличается, да. Один фэндом прётся от «Стар Трека», другой от Пинчона, третий вообще никуда не прётся, и вместе они не пойдут. Само собой, каждый из фэндомов вправе заявлять именно себя столпом (немассовой) культуры и указывать остальным на их печальное отставание в этом вопросе. Серьёзный разбор таких заявлений для меня невозможен по определению, но это же не повод затыкать людям рот – они имеют полное право громко сообщать пространству о своих заблуждениях.

Я же сообщаю? Значит, и остальным это не возбраняется.

Собственно, это всё.

20 июня 1928 года тоже интересная запись: Орешников отмечает некоторые предметы, которые взяты из музея для продажи за рубеж. Античные монеты продаются через немецкую фирму Краузе. Упоминается, что из Эрмитажа из 43 имевшихся там картин Рембрандта изъяты для продажи 15. Отдельным приложением в книге – факсимиле распоряжение наркома просвещения РСФСР А.С.Бубнова от 15-16 июня 1933 года («Секретно»), которым «директору Гос.исторического музея» предписано «выдать в распоряжение В/О «Антиквариат» монеты по прилагаемому списку». Список, как говорится, внушает.

Какова бы ни была ценность проданных за рубеж музейных фондов, этих денег явно не хватило бы на борьбу с голодом, даже если бы эта цель имелась в виду. Цены на монеты, пусть даже самые редкие, были не так уж высоки. А когда в 1928 году продавали Рембрандта, голод еще даже не грозил – 1928 год был вообще самым экономически успешным годом для сельского хозяйства РСФСР, это потом началась коллективизация и сборы урожая стали снижаться.

Но, конечно, сброс за рубеж музейных фондов поражает не так, как мистически-систематическое уничтожение стариков-нумизматов. Ясно, что в дневники Орешникова попадало в основном то, что относилось к его кругу общения, но по этом кругу, достаточно узкому и специфическому, репрессии прошлись знатно. Вероятно, опасные для дела революции они были, эти нумизматы. Ну ладно, калужский губернатор Булычев – но остальные?!

Вот это и была настоящая революционная переплавка. Сейчас трудно представить, насколько слово «расстрел» было тогда обыденным. Сколько ни читай исторические исследования, а ощущение жути накатывает не от них, а от таких вот дневников, которые и велись-то по совершенно другому поводу, а мартирологами стали просто в результате обыденности происходящего, потому, что вот такова она – переплавка…

Специально для «мобильного телевидения» ToGo.tv

Специально для «мобильного телевидения» ToGo.tv

Специально для «мобильного телевидения» ToGo.tv

Новости о книга Пратчетта и Джордана под катом.

Терри Пратчетт, «Unseen Academicals»

Родерт Джордан, Брэндон Сандерсон. «Надвигается буря»

Потому что пять романов цикла о Цири – это, с точки зрения структуры, одна эпопея, цельная и связная, написанная с чётко обозначенной творческой задачей и подкупающей последовательностью и верностью авторского чутья. Как бы ни широка была общая панорама, в ней трудно найти что-то совершенно лишнее. Всё работает. Всё живёт. Как бы бесконечно много деталей и аллюзий ни привлекал автор, они не избыточны. Если они не работают на сюжет, они делают мир цикла более сложным, а значит – более живым; и эта сложность, что важно, нигде не выходит из-под контроля.

В то же время, эта полная органичность текста позволяет довольно чётко выделить сильные и слабые стороны Сапковского. Пан Анджей – абсолютный мастер эпизода. Лучшие страницы его романов – как раз те, где характер или ситуация раскрываются через эпизод, причём обычно не через действие, а через диалог. Лучше всего это можно проиллюстрировать сценой, когда королева Мэва посвящает Геральта в рыцари – в ней, кажется, сведены в один узел все противоречия образа ведьмака. Посвящение, с одной стороны, настоящее, с другой – субститьютное (королева сама не может произнести формулу из-за того, что у неё в бою выбили зубы). Посвящение, с одной стороны, безусловно заслуженное, с другой – отряд Мэвы попал в беду и нуждался в помощи из-за действий самого ведьмака. Посвящение, с одной стороны, даёт ему титул, с другой стороны, это в точности тот самый титул, который он придумал себе сам много лет назад… Насыщенность такого рода символикой делает многие эпизоды романа просто неисчерпаемым источником роскошных многоплановых парадоксов.

Тот же самый парадокс, растянутый на весь цикл, перестаёт быть острым и впечатляющим. Парадокс отношения героев и читателя к миру, который раз за разом проявляет себя как отстойник человеческой мерзости, неблагодарности, глупости, подлости и безразличия, но при этом безусловно заслуживает спасения и любви хотя бы из-за редких людей, которые не вписываются в эту трясину – конечно, это отражение отношения автора и читателя к нашей собственной реальности, ибо она именно такова во всех смыслах: безнадёжно порабощена мразью, но продолжает жить проблесками самоотверженности, совести и человеческого идеализма. Всё это сделано, как обычно у Сапковского, мощно и последовательно, но скорее иллюстративно, чем глубоко. На пространстве отдельного романа он позволяет себе расслабиться (вероятно, это даже неизбежно), снизить накал, раскачать сюжетную структуру, подразрыхлить общую композицию.

Впрочем, это совершенно не касается «Владычицы озера», последнего романа цикла, где авторская самодисциплина доведена до изумительного совершенства. Да, Сапковский и здесь позволяет себе необязательные фиоритуры, и даже довольно часто, но как из гениальных частных эпизодов складывается изумительное по человеческому плану описание битвы при Бренне, так и из сюжетных блоков, замешанных на предыдущих книгах цикла, складывается и весь роман – складывается, затвердевает и, завершая арку, становится ключевым камнем в структуре всего цикла о Цири.

Особого уважения заслуживает финал – внятное и трезвое заявление, что как будущее создается нами, но не для нас, так и обретение Грааля достойнейшим невозможно без подвигов тех, кто не считает себя таковыми.

На чём и позвольте, вслед за автором, поставить точку.

Специально для «мобильного телевидения» ToGo.tv