В то время ещё сидели по лагерям «подрывные элементы», которых осудили за хранение этой «антисоветской агитации» — их письма публиковали и «демократические» журналы, и «почвеннические», потому что Булгакова хотели подтащить к себе и те, и другие. Одни тыкали пальцев в Шарикова, видя в нём главную цель авторской сатиры, другие — в Преображенского, видя в нём то же самое. И совсем мало было таких, которые говорили: «опомнитесь, да они оба «хороши», каждый по-своему…»

Шариков — конечно, хорош. Но если он — явная карикатура, хотя бы и писанная с натуры (в дневниках М.А. есть несколько заметок, по которым хорошо видно, из каких событий Полиграф Полиграфыч сложился), то с профессором Преображенским всё значительно сложней. Для карикатуры он слишком приятен (более чем возможное у тогдашнего пролетарского читателя «классовое чувство» мы проигнорируем — за неактуальностью), хотя от «положительности», очевидно, далёк. Хотя бы потому, что он тут отлично пристроен…

Булгаков наверняка Преображенскому сочувствовал — это заметно. Профессор, как и сам Булгаков, помимо своей воли «вляпался» в советскую реальность, к которой принадлежать, по большому счёту, не хотел бы, и пытается жить в ней так, как будто для него ничего в мире не изменилось. Он подчёркнуто удерживает в квартире старые порядки, хотя за её пределами всё давно уже решительно не так. Квартира Преображенского — бастион анахроизма, удержать который ему удаётся до поры до времени только с помощью наслоения одних компромиссов на другие (как бумажки от советских органов, которые защищают его «бытовой пузырь» от посягательств других советских органов). Но каждый компромисс истончает стенки «пузыря», и для наблюдателя (он же читатель) нет никаких сомнений, что не за горами уже печальный день, месяц, год, когда у профессора отберут сначала «броню», потом комнату, вторую, потом прислугу, потом придётся ужинать в спальне, потом выгонять из операционной (бывшей смотровой) соседей по образовавшейся коммуналке, которые придут жаловаться на запах хлорки и очереди больных в общем коридоре…

Всё это достойно сочувствия, конечно, но гораздо важнее, что Профессор отказывается такое своё будущее видеть. Он упрямо отрицает очевидное — в том числе очевидное и для автора. Булгаков, похоже, такого поведения своего персонажа тоже не понимает. В его отношении к Преображенскому постоянно проскальзывает горькая ирония: что вы, батенька, — светило, а таких простых вещей не сознаете? Что ж вы всё грозитесь уехать, хотя ясно ведь, что не уедете, потому что привыки уже к этому хамству, бюрократии, классовому чванству, Чугункиным, а что важнее — привыкли чувствовать своё превосходство над ними, убогими, привыкли бравировать тем, что «не любите пролетариат», привыкли пугать Швондеров до потери штампа «Уплочено» демонстративными телефонными звонками «наверх», привыкли за приличную мзду выполнять аборты малолетним любовницам крупных совслужащих… Вы приспособленец, батенька, почти как они. Вы здесь прилипли.

И как бы Булгаков вам ни сочувствовал, Филипп Филиппович, вы, к сожалению, обречены.

Точно так же, как и Шариков. Хотя и по совершенно другим причинам.

Энциклопедическая эрудиция, тонкая самоирония, полная открытость перед читателем, идеальная память… Эти мемуары читаются как репортаж развесистого симпатяги, который готов говорить обо всём, что он видит и что приходит ему на ум. Мысль уклонилась вправо, в сторону, вверх, наискосок, поклон, а вот ещё кусочек — так много всего забавного, важного, познавательного, столько интересных наблюдений, портретов, тем, книг!

Как ему удавалось при всей этой свободе движений ни разу не потерять равновесия, не сдвинуть фокус, не выйти из луча прожектора? Поразительно. На примере этой книги легко показать, что автор суть текст. В художественных произведениях и в популяризаторских книгах он был более скован условностями и задачами, но эта книга было и его, и о нём, и в ней он мог перелиться в текст совершенно свободно. И он это сделал с фантастической органичностью. Между Азимовым и его текстом нет никакого зазора. Они — одно целое. И если Азимов вам интересен как человек, то вы можете купить эту книгу — и получить именно его, завёрнутого в суперобложку.

Нужно ли это переводить? Не уверен. Но то, что это стоит читать — безусловно. Каков герой! Аптечный сиделец, отличник-прогульщик, запойный журналоед, дебютант в 18 лет, практически классик в 24 года, позитронный мозг, встроенный в пишущую машинку. Кэмпбелл выдерживал его без публикаций до тех пор, пока этот восторженный щенок не научился ставить перед собой действительно серьёзные задачи, решать их, усложнять на порядок, снова решать. Публика не успевала развиваться нужными ему и Кэмпбеллу темпами, университетские профессора шипели ему вслед, погремушками хвостов загоняя его в угол. Он уходил сквозь стену. Он знал, как.

Вы думаете, это было фуэте? Это была битва. Кровь, предательства, напрасные надежды, минные поля и просроченные чеки. Там было всё. Удивительно: Джек Уильямсон в воспоминаниях тоже был скрупулёзен в отношении всяких мелких деталей, но из его мемуаров я запомнил именно что отдельные детали. Спрэг де Камп в мемуарах создал великолепные портреты своих друзей и знакомых, а сам остался в них большей частью ароматом трубочного табака и мягкой повествовательной интонацией. Аимову удалось всё это срастить с собой, остаться неразделимым со временем, идеями, соратниками, историей и фантазией.

Если романы Азимова сделали меня его читателем, то его мемуары приучили меня видеть в нём друга.

Да, я не объективен. Даже не пытаюсь. Ну и чёрт со мной.

Теория заговора рулит. Популярный роман, который стал бестселлером во всём читающем мире, никак не может выйти в России – почему? Перевести его на русский сложнее, чем на украинский? Или у «АСТ» есть опасения, что новый Кинг не окупится? Или издатель ждёт удобного момента для вывода книги на рынок – ещё более удобного, чем главная национальная книжная ярмарка? Мерещится за всем этим какой-то умысел, тайный запрет, чья-то гипертрофированная трусость.

Единственным основанием для таких фантазий является сам роман. Потому что Кинг написал книгу о политическом демагоге, который последовательно и цинично выстраивает в отрезанном от внешнего мира городке идеальную для него ситуацию – все рычаги власти у него в руках, но никакой реальной ответственности за последствия своих решений он не несёт. Сходство с российской ситуацией не столько в сюжетное, сколько ассоциативное, но вполне достаточное, чтобы ткнуть в него пальцем и помянуть пресловутую «теорию заговора».

Однако, не будем сосредотачиваться на произвольных допущениях – роман и без них достоин серьёзного разговора. 

Совсем близкое будущее. Американский провинциальный городк Черстерс Миллс оказывается накрыт невидимым силовым полем. Прежде, чем существование «купола» осознано, он становится причиной нескольких крупных катастроф, в которых погибают или получают увечья десятки людей. Правительство США вводит в зоне «купола» чрезвычайное положение, но на события внутри самого «купола» оно может влиять только увещеваниями – реальной помощи отрезанным от мира людям оказать не может никто. Городу Честерс Миллс придётся рассчитывать только на себя. 

Уже в самом начале романа Кинг сообщает читателю внешне простую, но чрезвычайно нетривиальную деталь (которую, кстати, проигнорировали почти все авторы обложек) – «купол» не является сферическим. Он строго вертикален, причём точно следует извилистой административной границе городка. Гениальный нюанс, который мгновенно вытирает из романа мотив «фантастической тайны» (вы думали, что тут у нас научная фантастика, как в «Кукушатах Мидвича»? – подумайте ещё раз!), делает очевидным его «политическую» памфлетную направленность, а заодно оставляет без оснований все упомянутые в романе «научные» гипотезы относительно «купола» (в том числе и ту, на которой остановился сам Кинг – но об этом позже). 

Введение в роман этой единственной фантастической метафоры позволило Кингу создать стартовую ситуацию, которую он принялся развивать уже подчёркнуто реалистическим инструментарием. Ощущение достоверности всегда было его «коньком», он умеет находить точные детали, которые сами собой убеждают читателя в реальности происходящего – на это работает даже ироничное упоминание одним из персонажей экранизации кинговской же «Мглы», что уж говорить о тщательной имитации автором стиля обращения, присланного Президентом в адрес городских выборных деятелей.

Другая несомненно сильная черта Кинга как автора – цельность описанных им характеров. Я не рискнул бы назвать его персонажей «глубокими», да и не так уж многим среди нескольких десятков постоянных действующих лиц романа удаётся достаточно долго держаться в фокусе читательского внимания, так что именно их индивидуальная цельность становится для автора (и читателя) ключевой характеристикой, и эта же цельность отлично работает на ощущение достоверности. В том, как это в тексте реализовано, есть здоровая доля писательской «технологичности», но Кинг и не претендует на переход в более высокий «художественный эшелон», он вполне комфортно чувствует себя в качестве одного из бесспорных лидеров мировой массовой культуры. 

И именно в таком качестве он вполне сопосбен озадачить миллиарды читателей вопросом, который так явно волнует его самого: как вылечить демократию от убивающего её рака некомпетентности? То, что «средний избиратель» склонен к конформизму, живёт сегодняшним днём и не хочет думать о дне завтрашнем, что он не желает вникать в смысл и оценивать последствия предлагаемых ему на голосование вопросов, что им запросто можно манипулировать через масс-медиа с помощью примитивной демагогии, то, в конце концов, что он готов верить в «теорию заговора» просто потому, что она универсально объясняет всё что угодно – всё это работает как безусловные предпосылки для появления и укрепления во власти политических интриганов, некомпетентных, циничных, корыстных, бесконечно убеждённых в собственной непогрешимости и незаменимости – и тем самым смертельно опасных и для социума в целом, и для каждого его члена. «В последние годы мы видели множество таких деятелей,» – едко прорывается у Кинга во второй половине романа, когда масштабы социальной катастрофы в Честерс Миллс перестают укладываться даже в очень условные границы управляемости.

Мы знаем, кого Кинг имел в виду. Хуже того – у нас есть на этот счёт свои собственные примеры. Ничуть не менее, а чаще – гораздо более наглядные.

Слабости у романа тоже есть, причём одна из них («объяснение» появления «купола», внедрённое Кингом в сюжет), привела меня в крайнее раздражение. Раз уж «купол» автором  открыто создан как художественный приём (и в этом качестве отлично работает – смотри об этом выше), его последующая «рационализация» выглядит в романе притянутой за уши, неорганичной и чужеродной. Да, Кинг в итоге нашёл, как прицепить к этому совершенно необязательному «объяснению» мораль, но вышло это у него очень уж неуклюже, хуже того – эта неуклюжесть читателю отлично видна и начинает работать против автора, травестировать уже состоявшееся и фактически законченное произведение. И если финалом романа Кинг намерен был сказать, что «добро нам придётся делать из зла, потому что его не из чего больше делать», то он довольно сильно с этим откровением опоздал. Хотя, может быть, кому-нибудь именно эта мысль и покажется свежей, тем более что актуальности она не потеряет никогда. 

Хотел было написать «не пропустите этот роман», но это было бы почти как совет «не забывать дышать» – у Кинга в России огромная читательская аудитория, и «пропустить» этот роман ей удастся только при совершенно особом стечении обстоятельств. 

При том самом, привязанном к линии административных границ.

«Пиратские широты» выглядят несложным (для Крайтона, конечно) писательским этюдом, расслабленным наброском, в котором лишь изредка проблёскивает, по выражению сами знаете кого, «плодотворная дебютная идея». Сюжет начат, разработан и закончен, однако текст композиционно рыхл, полон совершенно необязательных отвлечений и вообще упорно производит впечатление написанной от нечего делать пустышки, которую спасает от окончательной катастрофы разве что высочайший профессионализм автора. Иным, конечно, и до такого уровня не дотянуться, но для Крайтона это слабо, слабо, слабо. Уверен, он это прекрасно понимал. Возможно, когда-нибудь этот набросок и мог бы вырасти у него во что-нибудь значительное, однако, похоже, Крайтон повода для его доработки так и не нашёл. В итоге текст был эксгумирован и злостно издан его наследниками.

Ключевые противоречия авторского подхода видны в тексте очень хорошо. С одной стороны, у Крайтона нарисовалась вполне традиционная романтическая история про похождения английского приватира в Испанском Мэйне, причём местами её приключенческий романтизм значительно превосходит даже тот, что позволял себе гораздо более консервативный Сабатини. С другой стороны, Крайтон не мог обойтись без фирменной «заточки» описываемых событий и обстоятельств под достоверность. Раз уж герой в своей первой сцене ссыт из окна гостиницы на голову прохожего, стало быть, автор собирался поведать нам, как оно бывало «на самом деле», «по-взрослому» – с «кровищей», «говнищей» и прочими радостями натурализма. Однако найти разумные пропорции для этих трудносочетаемых подходов (романтики и натурализма) Крайтону так и не удалось – как «взрослая» книга роман получился слишком «надкожным», а как «подростковая» – избыточно «кишечно-полостным». Не представляю, как в общем эстетическом пространстве могут соседствовать успешное попирание ногами напавшего на военный корабль кракена и пахучие сортирные особенности исторического Порт-Рояла. Я уж и не говорю о чрезмерно произвольных допущениях вроде чудесного восстановления до состяния плавучести пятидесятипушечного военного корабля, выброшенного на берег, силами пары десятков бродяг – Крайтон вообще совершил в этом романе много технических чудес, которые для автора с его репутацией просто неприличны. В эту же кашу завариваются бродячие сюжеты, которые полагал откровенными байками ещё Даниэль Дефо – вроде девочки, которую с детства растили как мальчика настолько успешно, что она стала пиратом и несколько лет неузнанной ходила по морям под видом крутого мужика. 

При всей этой лоскутности и несшитости, читать роман вовсе не скучно (что не удивительно – Крайтон всё-таки был блистательным профессионалом), и нетребовательный и всеядный читатель запросто может получить от него удовольствие. Чего я ему от всей души и желаю. 

Про перевод, увы, ничего сказать не могу – читал в оригинале. 

На Amazon.com появились данные англоязычного издания «Шрама» Марины и Сергея Дяченко. Книгу выпустит Tor Books 28 февраля 2012 года. Изображения обложки пока нет.

На всякий случай, если кто не знает: Tor Books считается одним из ведущих издателей художественно-значимой фантастики в США. С точки зрения читателей «Locus» (а это показатель для отрасли) так издательство вообще безусловный лидер — c 1988 года Locus Award в категории «лучшее издательство» получает только Tor, без вариантов. И то, что Дяченко вошли в число авторов именно Tor, меня лично радует безмерно.

Самое очаровательное, что есть в «Троецарствии» – это сочетание у героев неизъяснимой непосредственности с несказанным коварством. В «Битве у Красной скалы» Джона Ву боевая дружба Чжоу Юя и Чжуге Ляна была одним из самых замечательных моментов. В книге Ло Гуаньчжуна всё гораздо, гораздо интереснее. Чжоу Юй так искренне восхищается гениальностью Чжуге Ляна, что считает невозможным жить с таким человеком на одной планете, из чего логически вытекает желание немедленно убить гения. Покушения следуют одно за другим прямо в ходе войны с Цао Цао, в которой они как бы союзники. Чжуге Лян в этой ситуации поистине велик, ибо ему удаётся не только оставаться в живых, но и все грозящие ему со стороны собзника смертельные опасности обращать на пользу делу.

И это только один эпизод, там такого вагоны. Восхитительно.

Читаю «Троецарствие» и регулярно впадаю в глубокое восхищение. Какие люди! 

После похорон мужа госпожа Лю велела казнить пять его любимых наложниц. Боясь, что души их встретятся с душой Юань Шао в стране Девяти источников, она приказала обрить им головы, изрезать лица и изуродовать тела. Вот как сильна была ее злоба и ревность!

А пока женщина думает о том, как обепечить мужу духовное посмертие, новый глава семейства должен обеспечить отсутствие последствий маминого решения по сю сторону бытия:

А Юань Шан из опасения мести со стороны родственников этих наложниц перебил их всех до единого.

Читаю и верю каждому слову. 

По-моему, они там в HBO слегка зажрались – такие мощные актёрские команды собирать на сериал. Надо им издалека наших «телезвёзд» показать, чтоб боялись гайки ослабить и продолжали и дальше в том же духе. Старики безоговорочны. Молодёжь пока проседает, но их роли вполне могут «взорваться» дальше, предвкушаю. Мейси Уильямс (Арьи) это не касается, девочка просто убирает из кадра всех, включая стариков, когда она на экране. 

Мартин пишет, что сериал подбросил продажи книг цикла вплоть до возвращения четырёх из них в десятку бестселлеров NYT. Я не удивлён. Народ хочет спойлеров, аж дымится. 

По-моему, это бомба.

По наводке Пола Ди Филиппо.

Encyclopedia of Science Fiction to be published online, with text available free

The third edition of the Encyclopedia of Science Fiction, the definitive reference work in the field, will be released online later this year by the newly-formed ESF, Ltd, in association with Victor Gollancz, the SF & Fantasy imprint of the Orion Publishing Group, whose support will enable the text to be available free to all users. This initial “beta” version, containing about three-quarters of the total projected content, will be unveiled in conjunction with Gollancz’s celebrations of its 50th anniversary as a science fiction publisher.

The first edition of the Encyclopedia, whose founder and general editor was Peter Nicholls, appeared in 1979, and contained over 700,000 words. A second edition, edited by John Clute and Peter Nicholls, appeared in 1993 and contained over 1.3 million words. Both editions won the Hugo Award from the World Science Fiction Convention, in addition to numerous other honours. The beta version of the third edition will contain some 3 million words, including about 12,000 entries and well over 100,000 internal links. The entries cover every area of science fiction, including authors, illustrators, movies, music, games, and fanzines. The text will be completed, through monthly updates, by the end of 2012.

The third edition has been produced by editors John Clute and David Langford, Editor Emeritus Peter Nicholls, and Managing Editor Graham Sleight. Contributing Editors for the third edition include Mike Ashley on magazines, Paul Barnett on artists and illustrators, Jonathan Clements on all aspects of Japanese and Chinese SF, Nick Lowe on movies, Abigail Nussbaum on television, John Platt on comics, and Adam Roberts on music. During the Encyclopedia’s development, the project has been supported by Clare Coneyas Technical Editor, Roger Robinson as Research Editor,John Lifton-Zoline, and Pamela Lifton-Zoline. Robert Kirby of United Agents,The Bookseller’s Literary Agent of the Year 2011, represents theEncyclopedia.

On behalf of Gollancz, Orion Deputy CEO and Group Publisher Malcolm Edwards commented: “We’re delighted to have been able to facilitate the online publication of this monumental and definitive work –more than ever the single, reliable reference source which anyone interested in SF needs. As a contributing editor to that long-ago first edition, it’s a particular pleasure to me to have been able to play a part in making this happen.”

Anyone interested in signing up for the latest news on theproject can do so at www.sf-encyclopedia.com. The Encyclopedia is also on Facebook at https://www.facebook.com/pages/Sf-Encyclopedia/138995776178949 and on Twitter at @SFEncyclopedia.

For general enquiries, please contact grahamsleight@gmail.com

For rights enquiries, please contact Charlotte Knee at United Agents,cknee@unitedagents.co.uk

For Gollancz enquiries, please contact jonathan.weir@orionbooks.co.uk

Сайт вот тут – http://www.sf-encyclopedia.com

Если верить ФантЛабу, лауреатами стали Вячеслав Михайлович Рыбаков и Геннадий Мартович Прашкевич.

Поздравляю!

Второй роман биографической трилогии о Цицероне. Роман «Imperium», посвящённый пути знаменитого оратора к вершинам власти, Харрис закончил событиями 64 года до н.э., когда Цицерон стал избранным консулом. «Lustrum» (в США он вышел под другим названием – «Conspirata») описывает события «консульского» для Цицерона 63 года до н.э. и нескольких последующих лет, пунктирно следуя истории Римской Республики вплоть до образования Первого Триумвирата.

Год консульства – абсолютный пик политической карьеры Цицерона, которому пришлось вступить в жёсткое противостояние с «популистами» Катилины и теми, кто явно или тайно их поддерживал. Политические и финансовые амбиции Помпея, Красса и Цезаря не особо скрываются, но проявляют себя пока исподволь, каждый из игроков пытается использовать буйного Катилину в своих целях. Возможность возвыситься эта троица видят в том, чтобы ослабить и каждого из могущественных противников, и Сенат. Главной жертвой этих козней, однако, становится Республика как таковая – её и так уже несколько десятилетий лихорадит, но масштаб разрывающих её противоречий только нарастает.

Добившись консульской должности, Цицерон оказывается на мостике фактически тонущего корабля. Принципы и идеалы для большинства влиятельных политиков давно уже стали пустой риторикой, лишь стоик Катон неизменно и всерьёз на них настаивает, из-за чего находится в Сенате если и не на положении местного сумасшедшего, то ж во всяком случае на положении одиозного шута. Законы, в отсутствие «добрых нравов» (по Горацию), не работают вообще или работают во зло, находится всё больше способов их обойти или даже вывернуть наизнанку, да и популярных исключений из них поднакопилось, и очень быстро становится ясно, что в соблюдении законов всякие исключения не подтверждают правило, а делают правилом именно исключения.

Цицерон становится ключевой фигурой в раскрытии и осуждении сенатом заговора Катилины, причём для достижения этой цели он применяет вовсе не только законные и добропорядочные приёмы – на его счету пара подлогов и провокаций, тайные сделки с правами на управление провинциями и вообще много чего, о безупречной чистоте его методов речь уже давно не заходит. Однако всё это делается консулом с осознанием того, что ему приходится спасать Республику, а ради этого он готов не только руки замарать, но и действовать в ущерб собственным интересам.

По крайней мере, этим Цицерон в романе безусловно отличается от подлинных тогдашних «политических тяжеловесов» – для Цезаря, Помпея и Красса их личные интересы превыше всего, и если они чем-то жертвуют, то лишь в рассчёте на крупный выигрыш, который перекроет потери. 

В полном соответствии с известными нам событиями, Цицерон в борьбе с Катилиной оказывается победителем. Заслуги его настолько очевидны, что ему первому в истории Рима Сенат присваивает титул «Pater Patriae», «Отец Отечества». Однако, сложив с себя консульские полномочия, Цицерон переживает серьёзный личный кризис, психический «отходняк». Его наивысшее достижение, вроде бы, позади, в ближайшем будущем просматривается пока только рутина, в которой и сам он может утонуть, и заслуги его могут быть забыты и принижены. Цицерон боится этого. кажется, больше всего на свете, боится настолько, что теряет адекватность – пытается заказать, а затем и написать эпическую поэму о себе, любимом, включает множество самовосхвалений в списки своих речей и так далее. Видно, что Харрис достойно знает первоисточники, в том числе Плутарха («…Он наводнил похвальбами свои книги и сочинения, а его речи, всегда такие благозвучные и чарующие, сделались мукою для слушателей…»), и, как и в первом романе цикла, многие свои додумки довольно плотно увязывает с известными фактами – в этом смысле его романы значительно ближе к свидетельствам того времени, чем, например, сюжетные танцы сценаристов сериала «Рим». Впрочем, опять же, как и в пером романе, есть у Харриса и досадные упрощения, явно намеренные, но бросающиеся в глаза – скажем, он именует Публия Клавдия Пульхра плебейской формой его имени «Клодий» задолго до того, как этот персонаж по сюжету решил перейти из патрициев в плебеи. Это можно, конечно, объяснить тем, что повествование ведётся от лица Тиро, секретаря Цицерона, и формально представляет собой его мемуары, то есть взгляд в прошлое, допускающий некоторую путаницу времён, но, как говорится, «осадок всё равно остаётся». 

Снова никуда не деться от ассоциаций с современностью, которые Харрис постарался сделать наглядными (например, триумвиры в качестве «компенсации» за отсутпление от республиканских принципов правления предлагают «стабильность», которой, естественно, их усилиями не случается), однако в целом прямых политических аналогий по сравнению с первым романом стало поменьше. Исторический сюжет прошёл ту точку, которую современной европейско-американской цивилизации (при плохом раскладе) ещё пройти предстоит.

Хотя в России, похоже, аналогичный этап уже поставлен на повестку дня. Я по прежнему полагаю, что Харрис отнюдь не имел в виду наш Карфаген. Это аллюзия почти наверняка не авторская, а читательская. 

Зато очень внятная.

Некогда Лёша Пасечник пододвинул ко мне этот текст, прежде успешно избегавший моего внимания. Марка Твена я обожаю и перечитываю, Купера – ностальгически люблю, хотя переитывать не рискую (во многом именно из-за этого твеновского эссе). Что забавно, с опытом пришло чёткое понимание того, что Твен бессовестно пользовался в нём риторическими приёмами, шитыми белыми нитками, но это не делает его текст менее восхитительным.

«…Купер не был одарен богатым воображением; но то немногое, что имел, он любил пускать в дело, он искренно радовался своим выдумкам, и надо отдать ему справедливость, кое-что у него получалось довольно мило. В своем скромном наборе бутафорских принадлежностей он бережно хранил несколько трюков, при помощи которых его дикари и бледнолицые обитатели лесов обводили друг друга вокруг пальца, и ничто не приносило ему большей радости, чем возможность приводить этот нехитрый механизм в действие. Один из его излюбленных приемов заключался в том, чтобы пустить обутого в мокасины человека по следу ступающего в мокасинах врага и тем самым скрыть свои собственные следы. Купер пользовался этим приемом так часто, что износил целые груды мокасин. Из прочей бутафории он больше всего ценил хрустнувший сучок. Звук хрустнувшего сучка услаждал его слух, и он никогда не отказывал себе в этом удовольствии. Чуть ли не в каждой главе у Купера кто-нибудь обязательно наступит на сучок и поднимет на ноги всех бледнолицых и всех краснокожих на двести ярдов вокруг. Всякий раз, когда герой Купера подвергается смертельной опасности и полная тишина стоит четыре доллара в минуту, он обязательно наступает на предательский сучок, даже если поблизости есть сотня предметов, на которые гораздо удобнее наступить. Купера они явно не устраивают, и он требует, чтобы герой осмотрелся и нашел сучок или, на худой конец, взял его где-нибудь напрокат. Поэтому было бы правильнее назвать этот цикл романов не «Кожаный Чулок», а «Хрустнувший Сучок»…»

Если же Твену припадает охота разобрать конкретный эпизод, его риторика приправляется здравым смыслом и жизненным опытом (ядерная и убойная смесь для практически любого произведения романтического жанра), а приговор становится окончательным и безжалостным.  

«…Полторы минуты находится ковчег под деревом, минуту под ним находится хижина длиною в 90 футов. Ну а что же делают индейцы? Можете ломать себе голову хоть тридцать лет, все равно не догадаетесь. Поэтому я вам лучше расскажу, что они делали. Их вождь, человек необычайно умный для куперовского индейца, осторожно наблюдал из своего укрытия, как внизу с трудом протискивался ковчег, и когда, по его расчетам, настало время действовать, он прыгнул и… промахнулся! Ну да, промахнулся и упал на корму. Не с такой уж большой высоты он упал, однако потерял сознание. Будь длина хижины 97 футов, он бы прыгнул куда удачнее. Так что виноват Купер, а но он. Это Купер неправильно построил ковчег. Он не был архитектором. Но на дереве оставалось еще пять индейцев. Ковчег миновал засаду и был практически недосягаем. Я вам расскажу, как они поступили, самим вам не додуматься. No 1 прыгнул и упал в воду за кормой. За ним прыгнул No 2 и упал дальше от кормы. Потом прыгнул No 3 и упал совсем далеко от кормы. За ним прыгнул No 4 и упал еще дальше. Потом прыгнул и No 5 – потому что он был куперовский индеец. В смысле интеллектуального развития разница между индейцем, действующим в романах Купера, и деревянной фигурой индейца у входа в табачную лавку очень невелика…»

Вы сможете после такого разбора читать этот эпизод из «Зверобоя» без истерического хохота? У меня это не получается. При всей моей ностальгической любви к Фенимору Куперу.

Я читал «Потерянный дом, или Разговоры с Милордом», когда он публиковался выпусками в «Неве», потом купил в первом книжном издании, когда оно только появилось – до сих пор томик стоит на полочке, периодически извлекаемый для освежения впечатлений.

Это роман, к которому я не могу относиться просто как к литературе. Вышло так, что для меня он будто подытожил советский образ жизни, срифмовался с окончанием эпохи, расставанием с куском прошлого меня. Без проклятий, прославлений, ностальгических истерик или обновленческого экстаза, просто – что ушло, то ушло, не могло не уйти. В спичечных домах не живут…

Во второй раз роман издала «Амфора» в начале 2000-х. 

Через десять лет Александр Николаевич решил сделать третье издание – как book on demand. Текст романа легко в одно касание найти в сети и его можно прочесть там бесплатно, но мне всё-таки нравится думать, что у желающих поставить его на полку теперь не будет проблем с исполнением желания.

Не всем же так повезло, как мне тогда, на закате 80-х. 

Два формальных повода для подхода к теме:во-первых, сегодня исполняется 2574 года со дня рождения принца Сиддхартхи Гаутамы; во-вторых, вчера в сети появился ролик следующего фильма Эммериха. Во избежание недоразумений: фильм Эммериха не имеет никакого отношения к Будде (виноват – не имеет прямого отношения к Будде, ибо непрямыми отношениями Будда связан абсолютно со всеми сущностями), но именно сочетание этих двух событий даёт мне тему.

И эта тема – роль, которую играет в реальной истории воображаемый персонаж.

Принц Сиддхартха существовал на самом деле – и/или в действительности - и/или в реальности - и/или в воображении современников - и/или в воображении отдалённых потомков. Для нас, привязанных по времени к началу XXI века, характер его существования не имеет ни малейшего значения. Даже если его «не было» в том или ином воплощении в реальности/действительности VI века до нашей эры, он всё равно существует в нашей собственной реальности – как исторический и литературный персонаж, воплощённый в текстах. И в таком качестве оказывает несомненное влияние на мир, который мы наблюдаем вокруг себя. Огромное количество людей считают себя его последователями, руководствуются его идеями и учением при принятии решений – как повседневно-бытовых, так и определяющих пути существования целых сообществ. Узнав Будду через текст, они сделали его сущим – для себя и для других. Они могут общаться с ним, и я не рискну утверждать, что это общение происходит только в их собственном сознании. Текст существует вне отдельного человека, хотя актуализируется именно через его восприятие. И миллионы происходящих одновременно актуализаций не могут не влиять друг на друга. Достаточно вспомнить, что одной из основных форм восприятия Будды является диспут – то есть, обмен частными пониманиями Текста между двумя и более его читателями…

Уильям Шекспир существовал на самом деле – и/или в действительности - и/или в реальности - и/или в воображении современников - и/или в воображении отдалённых потомков. Для нас, привязанных по времени к началу XXI века, характер его существования не имеет ни малейшего значения. Бард есть Текст. Более того – Бард суть Текст, и только Текст, и «шекспировский вопрос» это обстоятельство лишь подчёркивает. Никакие дискуссии «оксфордианцев» и «стратфордианцев» не затрагивают собственно Текст, лишь дополняют его новыми связями и трактовками – точно так же, как любая шекспировская постановка создаёт новую сущность, вырастающую из прежнего Текста. Кем бы ни/не был Шекспир, он существует для современного человека на тех же основаниях, что и Будда. Цитатами из его произведений отвечают на вопросы, которые не он поставил. Поступки и мысли его персонажей оценивают, обдумывают, примеряют на себя, принимают к сведению или как побудительный мотив. Шекспир неимоверно влиятелен в той среде, в которой существуют его произведения.

«Аноним», следующий фильм Эммериха, экранизирует старую «оксфордскую» версию ответа на «шекспировский вопрос»: согласно ей, произведения Барда написал Эдуард де Вер, граф Оксфордский. «Антистратфордским» версиям уже более полутора веков, они хорошо известны, аргументы «за» и «против» давным-давно озвучены и устоялись. Дискуссия эта с самого начала была чистой игрой ума, и в этом качестве она безупречна. Появившиеся в связи с ней художественные тексты редко выходили за рамки чистой эксплуатации темы, и, вероятнее всего, Эммерих тоже ограничится чистой эксплуатацией, и если бы не неизбежный для блокбастера «вау-фактор», появления нового качества ожидать бы не приходилось.

Но кино визуально, зритель воспринимает происходящее на экране в реальном времени, плюс эмпатия, минус дискуссия – и на выходе мы вполне можем получить закрепление в массовом сознании «оксфордской» версии, как это произошло с одной из «теорий заговора», положенных в основу сюжета «Кода да Винчи».

Может произойти интересная штука: благодаря этому фильму Шекспир «закрепится» в промежуточном состоянии между двумя возможными «воплощениями» – воображаемым Шекспиром и воображаемым Де Вером. «Рэтлендианская» и «Бэконианская» версии не экранизированы, а потому будут «раскачивать лодку» слабее, но и без них получится так, будто Шекспир с самого начала существовал вне колеса сансары. Улавливаете? Если Гаутама от цикла перерождений, по общему мнению, освободился, то Шекспир даже изначально ему не принадлежал.

Мне кажется, это прекрасная мысль, которую можно распространить на любого известного литературного персонажа, не имеющего исторического прототипа. Они изначально существовали в форме Текста, который приобретает смысл одного из аспектов нирваны.

Ещё более интересна идея о возможности возвращения такого персонажа в колесо сансары.

Прикинули? Атас.

Всё, я ушёл, у меня совещание.

Дэн Симмонс написал роман о гении и злодействе. Нет – роман о гении и посредственности, которая самозабвенно грезит дорасти до злодейства.

Писатель Уилки Коллинз не любит писателя Чарлза Дикенса. О, как же Уилки Коллинз его не любит. Они друзья, соавторы, соратники по работе в журнале, даже родственники (брат Коллинза женат на дочери Диккенса) – и всё это безусловный, неустранимый, лютый повод для ненависти.

Был ли Диккенс гением? Вопрос того же ранга сложности, что «быть или не быть», потому что ответ на него, безусловно принимаемый всей англоязычной публикой, для Уилки Коллинза не годится. Диккенс – гений? Этот негодяй, который ради комфорта свиданий с молоденькой любовницей выгнал из дома жену, мать его детей – гений? Этот самовлюблённый писака, который не способен выстроить композиционно внятный сюжет, который слишком увлекается своим текстом, чтобы удержать его в порядке и строгости, слишком очарован собой, чтобы взглянуть на свои литературные штудии объективно и беспристрастно и увидеть их бесчисленные несовершенства – гений? Да он пустышка! «Неподражаемый»? Только в том, как он задирает нос. Фанфарон. Лицемер. Мыльный пузырь.

В общем, Уилки Коллинз ясно наблюдает в Диккенсе свои собственные черты. Именно их он и ненавидит. Ненавидит себя самого. Но поскольку самого себя он в то же время искренне любит, то ему остаётся только ненавидеть Диккенса, которого он щедро наделяет своими собственными пороками.

Ведя повествование от лица Уилки Коллинза, Симмонс мастерски рисует одновременно два образа: образ того, о ком говорится, и образ того, кто говорит. Стереоскопичность получается неимоверная: хорошо различимы и гора Фудзи в лучах заката, и жаба, которая громко выражает недовольство несовершенством наблюдаемого пейзажа. Поскольку точка зрения отдана автором именно жабе, она полностью в фокусе читательского внимания, более того – она делает всё, чтобы мы видели её насквозь.

Она исповедуется.

Уилки Коллинз в романе Симмонса омерзителен и жалок. Ему сочувствуешь, хотя он откровенно и высокомерно на сочувствие напрашивается – а потакать таким претензиям, конечно, очень по-христиански, но медицина на этот счёт всегда пребывала в сомнениях: не закрепить бы комплексы, не свалить бы психику пациента в Мальстрем. Поздно: Коллинз уже исчезает в водовороте, порождённом слабостью характера, привычкой к употреблению опиума, сословной мизантропией и – осознанной ненавистью. В мыслях и грёзах своих он убивает Диккенса, убивает тех, кто становится преградой этому убийству, и эти убийства ничуть не менее реальны, чем те, о которых пишет «Таймс». Автор «Лунного камня» не может победить свою параноидальную шизофрению и не хочет с ней боротся – нет, он наслаждается ею. Он не такой, как все. Он не такой, как Диккенс! У него другой Лондон.

Ужас в том, что границы между его Лондоном и Лондоном Диккенса не существует не только для Коллинза, но и для читателя. Впрочем, нет – эта граница есть, и её зовут Друд. Как призрак Гамлета-старшего отмерил для Гамлета-младшего границу между намерением и воплощением, так и Друд становится для Уилки Коллинза причиной и инструментом его мести, даёт его действию имя.

Важно, что имя это даёт действию не сам Коллинз, а опять же Чарлз Диккенс (Уилки Коллинз, похоже, способен плодить только свои собственные отражения). Реален ли Друд? В той же степени, в какой реален одержимый им человек. Вымышленный персонаж часто оказывается лучшим советчиком, чем живущий по соседству приятель, а воображаемый злодей способен подчинить своей воле куда успешнее, чем профессиональный гипнотизёр. Вымысел влияет на наши поступки, которыми мы воплощаем этот вымысел в реальность. Двойник пишет за нас книгу, призрак совершает за нас убийство, в опиумном сне мы беседуем с Диккенсом о том. как тот намерен завершить роман, смертью автора навсегда избавленный от завершения. При этом готовый текст – перед нами. Мешавший нам человек – исчез. И мы точно знаем, как могла бы быть раскрыта тайна Эдвина Друда. Это ли не реальность?

Кроме того, воображаемый Лондон в смрадном тумане Ист-Энда неотличим от реального.

Симмонс заряжает роман настоящей литературной магией, изумительно играет с рифмовками, аллюзиями, цитатами. Параллели с легендой о Моцарте и Сальери приходят к читателю не сразу, и автор мастерски держит их на некотором расстоянии от повествования – как и мотивы и героев По, Стивенсона, Конан Дойла… При этом Симмонс не отказывает себе в удовольствии отвесить несколько смачных оплеух нашим современникам («Лучше остаться в неведении относительно личности убийцы Эдвина Друда… чем позволить менее одарённому писателю поднять перо, выпавшее из руки Мастера» – пишет издатель Диккенса в ответ на предложение Коллинза закончить недописанный тем роман; какой сарказм заключён в этой цитате для нынешних продолжателей чужих черновиков!)…

…И всё это было бы восхитительно, если бы не изобретенный Симмонсом Уилки Коллинз. Если бы не жаба. Да, она, как умеет, рассказывает о красоте и величии Фудзи, но каждым словом пачкает её, втаптывает в болото, слизывает снег со склонов, оставляя взамен омерзительную слюну, в которой вязнешь и тонешь, задыхаясь. Симмонс подразумевает для читателя романа такую могучую эстетическую и нравственную закалку, которой у меня просто нет. Чтение «Друда» – это непримиримая война с человеком, от лица которого ведётся повествование. Его отторгаешь практически в каждом его проявлении, слове и действии. «Друд» – это средство излечения от снобистской самовлюблённости. Лекарство, намеренно горькое, предназначенное не для анестезии и забытья, как лауданум, не для самообмана, как плацебо, а для создания эффективного иммунитета, как прививка оспы.

Вы наверняка не будете перечитывать «Друда» для удовольствия. Вы вообще навряд ли будете его перечитывать, если вы не профессиональный книжный червь (я бы даже перефразировал – «если вы не профессиональный скарабей», читавшие роман меня особенно хорошо поймут).

Но прочитать его один раз нужно обязательно. Осознанно и добросовестно. Как лекарство.

Вниманию петербуржцев и тех, кто к ним пожелает примкнуть: 1 марта я буду в магазине «Англия» (набережная Фонтанки, 38) с 19 часов докладывать тему «Книга ↔ Фильм: Преображение текста. Новеллизация и экранизация в массовой культуре ХХ века.» Доступ свободный, всех заинтеесовавшихся безусловно и назойливо приглашаю. Банкет по окончании официальной части не запланирован, но свободная дискуссия – вполне. И даже было бы очень желательно.

Ссылочки для интересующихся:

• Страничка мероприятия на сайте компании «Британия»
• То же самое мероприятие в Facebook

Идея впрячь меня в околобританский культурный досуг принадлежит Елене Кисленковой, которой от меня отдельное грамерси.

Книга Павла Басинского – добросовестное документальное исследование, которое стремится не столько ответить на затронутые в нём вопросы, сколько показать, насколько эти вопросы сложны. Для читателей «советской» школы, которым об уходе Толстого из Ясной Поляны обычно сообщалось в тезисах лапидарных, классово верных и подкреплённых образом «зеркала русской революции», сама эта сложность может стать открытием. И действительно, Басинский показал финальные годы жизни Толстого почти во все мыслимых ракурсах. Духовная философия здесь бьётся бортом о прагматичный быт, неоплаченные счета неуловимо превращается в хронический психоз, литература перетекает в сапог, в котором Л.Н. прячет от С.А. свой самый-самый дневник, а несомненно добрыми намерениями всех без исключения действующих лиц вымощена железная дорога к Астапово.

Возможно, это самый сильный и важный урок книги, наглядный куда более, чем это прилично для произведения небанального: и Лев Николаевич, и Софья Андреевна, и их многочисленные дети, и ангельски-демонический Чертков, и отдалённый Победоносцев, и прочие персонажи, эпизодические и не вполне, у Басинского внятно и вполне осознанно описаны как исповедующие самые благие пути и этими путями настойчиво преобразующие мир в нечто лучшее, чем он был, есть и будет. (Единственным исключением в этом ряду «святых» выглядит лишь святой Иоанн Кронштадтский, отношение которого к Толстому очерчено выразительной, но малоприличной для памяти старца цитатой). Однако у каждого действующего лица понимание Пути строго своё, как и представление о жертвах, потребных для всеобщего счастья, и своя же степень готовности эти жертвы принести. Лев Николаевич, например, вполне осознанно готов обездолить жену и потомков, сделав права на публикацию своих произведений общественным достоянием, в то время как иных доходов у его многочисленной семьи фактически нет. Софья Андреевна, которая самозабвенно печётся о столь обременительном для идеалов Л.Н. семейном благополучии, вынуждена в этом мужу противодействовать. Чертков же, которого, кажется, ничто не может остановить в его крестовом походе за торжество их с Л.Н. общих идеалов, её противодействие всячески компенсирует, доводя ситуацию до полной неразрешимости. Остальные добавляют в это оливье свои ингредиенты – по мере способностей.

Басинский душевно понимает их всех, и этим пониманием делает исследуемый сюжет очень личным и для себя, и для читателя. Его книга – практически роман в цитатах. «Романность» спасает «Бегство из рая» от академического занудства, но временами начинет и раздражать – например, когда автор, приведя множество доводов чисто медицинского характера, внезапно отказывается ставить уже почти ясный читателю диагноз (ставить персонажам диагноз – это самое важное умение читателя) и с криком «да можно ли с такой меркой подходить к гению?!» условно-спасается падением занавеса и сменой декораций. Довлеющий над Басинским пиетет перед классиком, к счастью, сочетается с предельной добросовестностью – вроде бы, ни о чем важном не умолчено, ничто существенное не забыто. Пусть не все продазумевающиеся заключения сделаны явно, зато сложность и многомерность толстовской ситуации выявлена вполне. И прочитавший книгу специалист-психиатр вполне может досказать то, от чего Басинский так упорно уклоняется – если сочтёт, что история и автор дают ему для этого достаточный материал.

Лев Николаевич опытом всей жизни пришёл к пониманию , что духовные идеалы абсолютны, а земное существование компромиссно, оно требует снижения высоты идеалов хотя бы до уровня потолка. Потолок этот для него воплощала, что вполне закономерно, Софья Андреевна. Осознание сего обстоятельства ввергало Льва Николаевича в неимоверную скорбь. Софья Андреевна почти буквально мешала мужу взлететь не только духовно, но и физически. Сама она тоже вполне свою «потолочную» функцию осознавала, талантом супруга к полётам восхищалась и гордилась, но окончательно позволить ему улететь была категорически не готова. Чертков, тоже духовный аэронавт и практически эфирное тело, потолков не признавал в принципе, звал в небо абсолютно всех, особенно же мечтал увидеть свободно парящим своего собрата и учителя, без которого космос был для него пуст и уныл. Ради чего и помогал Толстому, в меру понимания ситуации, избавиться от сдержек и противовесов. Если вам даны крылья, наставник, зачем вам ноги? Вот пила, долой их.

Это, конечно, непростительное упрощенчество. Но именно так материальное воплощение снижает духовный запрос: близкими жертвовать ради своей духовной свободы немыслимо, жертвовать можно только собой; но и этим вы причиняете вред любимым людям, что делает вашу жертву по большому счёту неприемлемой.

Евангельская история универсальна, её эпизоды есть и в сюжете ухода Толстого: находится и противодействие фарисеев, и бестолковые апостолы, и тридцать серебреников, и поцелуй Иуды, и пилатово омовение рук, и отречение Петра… Но снижение высокой легенды к реальности немыслимо, и Лев Николаевич не мог этого не чувстововать и не понимать. А это означало, что его идеальные устремления в реальности не могут воплотиться. Никак.

И его бегство из Ясной Поляны ни в коей мере не было крестным путём. Его выгнала из дома растерянность старого человека, трагически потерявшегося в расколе его духовной и материальной сущности. Боль мудреца, который этот раскол осознаёт, но не может и не хочет с ним смириться.

Потому что статус требует, авторитет обязывает, добросовестность понуждает брать в руки и в голову не только достойное прочтения, но и всякое вообще. Браво, Андрей Семёнович. Примите моё восхищение и мои соболезновния. Насколько, всё-таки, мне проще: я себя освободил от такой обязательности, пою только когда действительно хочу, и те песни, что сам выбираю. Облегчил себе жизнь несказанно. Ценой статуса принципиального дилетанта, но оно того стоит, право же.

Специально для «мобильного телевидения» ToGo.tv

В нем поразительно сочетаются страх перед тьмой и умение радоваться свету. Его любимый праздник – Хэллоуин. Его лучший враг – время. Хрупкое, как крылышко бабочки. Безжалостное, как молодой голос по телефону. Равнодушное, как прилив, который каждую ночь слизывает с песка шедевры старого художника…

Пройдет еще полвека (щелк, щелк, щелк – это действительно отсчет лет, или же колесики просто бессильно цокают друг о друга?), и он напишет:

«Когда я гляжу в зеркало, я встречаю взгляд мальчишки, чьи голова и сердце переполнены мечтами, восторгом и неистребимой любовью к жизни. Да, у него совсем седая шевелюра – но что с того? Люди часто спрашивают, как мне удается оставаться таким юным, как удается сохранить ощущение молодости. Все просто: пусть ваша жизнь преисполнится всеми возможными рифмами, всеми возможными занятиями, всей возможной любовью. И обязательно находите время для смеха – помните о том, что дарит вам счастье – каждый день, без исключения. Именно так я и поступаю с самого раннего детства».

Я читаю эти строки и лихорадочно думаю – главное, главное, где же главное? Ведь чего-то здесь определенно не хватает!

Потом я переворачиваю страницу – и вижу его лицо. Лицо человека, который жил и в мире науки, и в мире магии, здоровался за руку с далеким прошлым – и невероятным будущим.

Лицо человека, которому суждено жить вечно.

Отсюда.