Книги

Написано давно, но к 90-летию героя не грех и освежить

В нем поразительно сочетаются страх перед тьмой и умение радоваться свету. Его любимый праздник – Хэллоуин. Его лучший враг – время. Хрупкое, как крылышко бабочки. Безжалостное, как молодой голос по телефону. Равнодушное, как прилив, который каждую ночь слизывает с песка шедевры старого художника…

Пройдет еще полвека (щелк, щелк, щелк – это действительно отсчет лет, или же колесики просто бессильно цокают друг о друга?), и он напишет:

«Когда я гляжу в зеркало, я встречаю взгляд мальчишки, чьи голова и сердце переполнены мечтами, восторгом и неистребимой любовью к жизни. Да, у него совсем седая шевелюра – но что с того? Люди часто спрашивают, как мне удается оставаться таким юным, как удается сохранить ощущение молодости. Все просто: пусть ваша жизнь преисполнится всеми возможными рифмами, всеми возможными занятиями, всей возможной любовью. И обязательно находите время для смеха – помните о том, что дарит вам счастье – каждый день, без исключения. Именно так я и поступаю с самого раннего детства».

Я читаю эти строки и лихорадочно думаю – главное, главное, где же главное? Ведь чего-то здесь определенно не хватает!

Потом я переворачиваю страницу – и вижу его лицо. Лицо человека, который жил и в мире науки, и в мире магии, здоровался за руку с далеким прошлым – и невероятным будущим.

Лицо человека, которому суждено жить вечно.

Отсюда.

Книгу Леннарта Дальгрена «Вопреки абсурду: Как я покорял Россию, а она – меня» мне порекомендовали сразу несколько знакомых. Отдельные личности просто пылали восторгом на её счёт. Другие были скорее ироничны, чем восхищены.

Как выяснилось, ироничны они были вслед за самим Дальгреном. Дядька (и это интонационно очень уместное слово, мне кажется) не претендует ни на что художественное вообще, его ведёт по книге деловой опыт и неувядаемая радость от десятилетней жизни в российском Диснейленде. Представьте себе любителя «Питера Пэна», которому удалось десять лет по рабочей необходимости пожить среди настоящих неверлендских пиратов. Вот это примерно оно и будет.

Дальгрен построил в России первый магазин ИКЕА, второй магазин ИКЕА и потом еще целый выводок; торговые комплексы МЕГА – это тоже его рук дело. Деловой опыт налицо. А от того, что этот самый опыт применялся на просторах нашей необъятной родины, возникает и Диснейленд. Взгляд Дальгрена на Россию прагматичен и открыт, он ясно видит огромный экономический и человеческий потенциал страны, просто не устаёт ими восторгаться. С другой стороны, он как должное принимает местный обычай регулярно ставить на ответственные посты любого ранга откровенных мерзавцев. Он, конечно, всячески подчёркивает, что обычай этот с точки зрения европейца странный, но раз уж в стране установились такие порядки, то, вероятно, для того были объективные предпосылки. И теперь это такое внешнее жизненное обстоятельство, которое просто нужно учитывать.

Как это обстоятельство учитывал Дальгрен, было широко известно и без его книги: о генеральном директоре ИКЕА в России ходили легенды, что взяток он не даёт никому и никогда. Легенду эту развенчивает сам Дальгрен: он рассказывает пару случаев, как откупался от ГАИшников. Однако тут он был просто водителем, это не касалось бизнеса, а вот когда взятки требовали от него как от директора ИКЕА в России – тут он, по его словам, безусловно следовал заявленной в легенде политике. Причём не столько из высоких моральных принципов, сколько из делового прагматизма: он чётко понял, что в России дать взятку – значит дать слабину, фактически отдать бизнес на разграбление. А зачем бы это ему надо? Вообще, значительная часть книги – это истории о том, что любое частное действие следует подчинять продуманной бизнес-стратегии. Саму книгу он тоже подчиняет именно этому принципу: это книга об ИКЕА в гораздо большей степени, чем о России (хотя оригинальность, помимо незаурядности автора, ей придаёт как раз сочетание одного с другим).

К некоторому сожалению, приходится признать, что после отъезда Дальгрена из России стратегическая твёрдость его преемников дала трещину: в феврале 2010 года два топ-менеджера ИКЕА были уволены за то, что один из российских строительных подрядчиков компании в Санкт-Петербурге дал взятку городским чиновникам, которые иначе отказывались подключать к энергоснабжению новый торговый комплекс. Хотя сами топ-менеджеры взяток не давали, но, увы, решили закрыть глаза на шалости подрядчика. Дали слабину, снизили стандарты. Поставили под удар прежде успешно работавшую стратегию.

Дальгрен интересен хотя бы тем, что ему удалось не допустить такого за все десять лет сложной, но результативной работы. Честный швед дал России несимметричный ответ за поражение под Полтавой: он выглядит сейчас куда большим Петром, чем нынешняя российская, извините, глава. Пётр воровство всё-таки раз за разом наказывал, а не культивировал. Дальгрен чиновничий разврат наказывать никак не мог, зато он его назвал по именам и высмеял. Особенно почему-то порадовал мэр Химок Владимир Стрельченко, который по-прежнему на посту и по-прежнему предпочитает ничего не знать о том, что на подведомственной ему территории происходит.

Что-то вдруг захотелось зафиксировать некоторые тезисы.

В культуре США в XIX веке формировался специфический подход к литературному творчеству (собственно, почти к любому, но для определенности ограничусь литературой), заметно отличающийся от подхода европейского. Разница подходов вылилась обстоятельства, которые можно считать объективными: например, расхождения в законах об авторском праве США и Великобритании настолько фундаментальны, что выработать общую платформу для международных соглашений (в идеале – принятых под эгидой ООН общемировых принципов регулирования авторского права) пока не удаётся, несмотря на все предпринимаемые усилия. Ни одна из сторон при этом не готова отказываться от своего подхода в пользу принятия чужого.

Европа в основном исходит из того, что писательство – это культурная миссия, которая может при определенном стечении обстоятельств быть для писателя прибыльной. Писатель традиционно воспринимается как член некоего «элитного клуба» творцов, культурно влиятельная фигура, «властитель дум».

США в основном исходит из того, что писательство – это производство товара, индустрия, ремесло, которым занимаются именно и только ради заработка. При определенном стечении обстоятельств произведенный писателем товар может иметь некоторые «бонусные» качества, вроде значительного культурного влияния, но это именно что «бонус». Таким образом, в американской традиции писатель – это поставщик текстов для издателя, специфического «сырья» для журналов и книг.

Как и всякое грубое обобщение, это противопоставление ломается конкретными примерами, но в целом может помочь пониманию ситуации.

Исторически такое различие подходов обусловлено тем, что европейская литература несколько веков эволюционировала в соответствии с постепенной сменой исторических и культурных ситуаций. Литература США унаследовала эту традицию и следовала ей до второй половины XIX века. Затем произошла промышленная революция и возникли предпосылки для появления по-настоящему массовой литературы: полиграфия подешевела, производство бумаги было механизировано, бурный рост предпринимательства создал значительный спрос на рекламу в периодике. Все это привело к появлению сначала индустрии dime novels, а затем (в 1890-х) общедоступных журналов, главным содержанием которых была развлекательная литература. Несколько позже началось выделение и обособление коммерческих «жанров» – вестерн, детектив, экзотические приключения, фантастика, спортивные рассказы, военные рассказы и так далее. Всё это, конечно, существовало и прежде, но необходимость «обособить» каждое направление возникало именно из-за взрывного роста общего числа публикаций. Появилась необходимость предложить читателю «навигацию» по массовой литературе, а для этого массовая литература должна была структурироваться. Появление «жанров» (тематических направлений) эту задачу решило вполне.

Между литературными подходами США и Европы возникла ситуация взаимного влияния: европейские писатели (даже работающие вполне в духе масскульта – например, Хаггард) по-прежнему воспринимались в США как «деятели культуры» в то время как «свои» авторы уже считались «поставщиками» погонных метров текстов. При этом «знаменем» американской литературы XX века стали писатели класса Сэлинджера и Воннегута, которые очевидно не вписывались в «американский» шаблон. С другой стороны, хорошо структурированная литературная индустрия США начала впрямую влиять на европейскую «культурную» ситуацию, так как в Европе, в общем, жили почти такие же потребители масскульта, как и в США, и «рыночный» успех американского писателя делал его произведения естественным фактором и европейской культуры. Одним из итогов такого взаимодействия стало появление именно в Европе ряда авторов, которые стали успешны прежде всего в терминах «американского» литературного масскульта (начиная с Сакса Ромера и заканчивая Джоан Роулинг).

Такая «двунаправленная» конкуренция своеобразно повлияла на эволюцию литературы XX века, постепенно захватывая все языки, для которых были налажены устойчивые традиции взаимного перевода. Сближение традиций шло всё время, но к сближению фундаментальных подходов, как было сказано в начале, пока не привело. Это не совсем парадокс, возможно, унификация подходов как раз и затруднила/остановила бы эволюцию, притоптав «двойственность» восприятия литературы («культурная миссия» против «производства текстового товара») как стимула развития.

Для нас, конечно, особый интерес как поле боя этих двух подходов представляет Россия, где литература оооочень долго воспринималась в терминах «культурной миссии», но в конце 1980-х – начале 90-х это восприятие испытало колоссальный удар, вызванный публикацией огромного корпуса переводных текстов «масскультной» традиции. То есть, фактически в России «мирной» эволюции восприятия литературы не было, это восприятие пережило нечто сродни военной травмы, от которой оно пока оправиться не может. Исчезновение единого «общепринятого» восприятия литературы пока не осознано и не принято, это видно хотя бы потому, что приверженцы подходов «культурная миссия» и «поставка текстового товара» регулярно и резко отрицают правомерность противоположного подхода.

Максим Чертанов. Герберт Уэллс: Биография. – М.: Молодая гвардия, 2010. – 544 стр. – ISBN 978-5-235-03296-5.

Эк оно вовремя-то выскочило. Война Миров пока отложилась, если не считать кино, но Россия-таки во мгле.

Кстати, это уже вторая книга Чертанова в «ЖЗЛ», первой была отличная биография Конан Дойла. Тенденция налицо.

Заказал, как прочитаю – отпишусь.

Спасибо lartis за наводку.

Стефен Вейсман. Чарли Чаплин: История великого комика немого кино / (Оригинал: Chaplin: A Life, 2008)

Вейсман был психоаналитиком Чаплина в течение 20 лет, но в этой книге нет ни личных впечатлений о встречах с великим актёром, ни, тем более, сенсационных подробностей в нарушение «тайны исповеди». Судя по всему, Вейсман, который читал многие изданные биографии своего пациента, в том числе его автобиографии, в один прекрасный момент решил избавить исследователей творчества сэра Чарлза от некоторых расхожих заблуждений, которые те старательно переписывали друг у друга, а заодно оконтурить и закрасить ряд фигур умолчания, которые оставил сам сэр Чарлз. Понятно, что при этом Вейсман не мог ссылаться на свои медицинские записи, но определенно благодаря им он хорошо знал, какие вопросы и кому можно задать, чтобы получить нужные ответы, да ещё и подтвержденные документами из открытых источников. В итоге получилось интересно – настолько, что изначально настроенная против «публичного вытряхивания семейного белья» Джеральдина Чаплин в итоге признала книгу Вейсмана чуть ли не лучшим биографическим исследованием жизни её отца.

По-моему, однако, книга Вейсмана на «лучшую» не тянет – хотя бы потому, что охватывает в существенных подробностях только жизнь и творчество Чаплина до начала 1915 года, а все последующие события упоминает крайне бегло – два десятка страниц на шестьдесят лет, фактически, на весь период творческой зрелости. Основное и очень пристальное внимание автор уделяет детству Чаплина и его семье, сосредоточившись на том, какое влияние на становление Чарли имели непростые взаимоотношения Ханны Чаплин и Чарлза Чаплина-старшего друг с другом и с детьми. Если учесть, что эта тема самим Чаплиным была в автобиографии продуманно недораскрыта (чего стоит одна только его фраза «Судить о морали нашей семьи по общепринятым нормам было бы так же неостроумно, как совать термометр в кипяток»), а большинству исследователей глубоко влезть в неё мешал вполне понятный пиитет перед чаплинским гением (или, как в случае с Авенариусом, полная недоступность каких бы то ни было нетривиальных источников), заслуга Вейсмана в раскрытии этой темы неоценима. Даже простое введение в оборот найденных им свидетельств даёт возможность совершенно нового взгляда на чаплинские творческие мотивы, да к тому же Вейсман предлагает довольно интересные трактовки для известных противоречий в свидетельствах самого Чаплина о его жизни (например, он в ряде случаев дезавуировал свои уже опубликованные интервью). Лично для меня стало новостью, что Чаплин с детства страдал дислексией и вплоть до второй половины 1910-х годов плохо и мало читал и почти не писал, а тексты своих ролей в театральный период заучивал со слуха – это же даёт очень много для понимания того, почему он работал фильмы без ясного плана, часто начинал съёмки, имея лишь смутное представление о конечном результате и вдохновляясь лишь идеей о месте действия будущего фильма или даже просто каким-то конкретным гэгом. Возможно, именно поэтому так хороша была у него музыка, возможно, именно это сдерживало его от переключения от фильма-образа к фильму-речи, возможно, именно это обусловило «птичий» язык из озвучки «Новых времен» или «псевдонемецкий» из «Великого диктатора»…

При этом Вейсман ясно понимает, что его книга – это эпизод дискуссии, которая начата давно и закончится не скоро, и он обычно не претендует на «окончательность» заключений. Ряд тем этой дискуссии он поддерживает, ряд тем игнорирует – например, он совершенно не киновед и художественные аспекты чаплинского творчества он просто не трогает совсем, ограничиваясь почти исключительно разговором о событийной части биографии своего героя. Несколько раз он подчёркивает, что его заключения и предположения продиктованы его основной профессией. Книга открыто ориентирована на то, что с ней и с её автором будут спорить – и Вейсман добросовестно делает всё, чтобы этот спор был конструктивным.

Дай-то бог.

В античности (где-то в промежутке между Олимпиадой-80 и 1984-м) я, наивный и зелёный, мучился ребусом: какую-такую страну описали Стругацкие во «Втором нашествии марсиан»?

Сейчас перечитываю – и вопроса как бы больше нет. До этой страны нужно было просто дожить.

«Наши разговаривали о том, что городской казначей опять растратил деньги, отпущенные на строительство стадиона. Это, значит, уже в седьмой раз. Говорили мы сначала о мерах пресечения. Силен пожимал плечами и утверждал, что, кроме суда, ничего, пожалуй, не придумаешь. «Довольно полумер, – говорил он. – Открытый суд. Собраться всем городом в котловане стадиона и пригвоздить растратчика к позорному столбу прямо на месте преступления. Слава богу, – повторял он, – наш закон достаточно гибок, чтобы мера пресечения в точности соответствовала тяжести преступления». – «Я бы даже сказал, что наш закон слишком гибок, – заметил желчный Парал. – Этого казначея судили уже дважды, и оба раза наш гибкий закон огибал его стороной. Но ты-то небось полагаешь, будто так получалось потому, что судили его не в котловане, а в ратуше». Морфей, основательно подумав, заявил, что с нынешнего же дня перестанет казначея стричь и брить. Пусть-ка походит волосатый. «Задницы вы все, – сказал Полифем. – Никак вы допереть не можете, что ему на вас плевать. У него своя компания». – «Вот именно», – подхватил желчный Парал и напомнил нам, что, кроме городского казначея, живет еще и действует городской архитектор, который проектировал стадион в меру своих способностей и теперь, естественно, заинтересован, чтобы стадион, не дай бог, не начали строить. Заика Калаид зашипел, задергался и, привлеча таким образом всеобщее внимание, напомнил, что именно он, Калаид, в прошлом году чуть не подрался с архитектором на Празднике Цветов. Это заявление придало разговору новый, решительный уклон. Одноногий Полифем, как ветеран и человек, не боящийся крови, предложил подстеречь обоих в подъезде у мадам Персефоны и обломать им рога. В такие решительные минуты Полифем совершенно уже перестает следить за своим языком – так и прет из него казарма. «Обломать этим вонючкам рога, – гремел он. – Дать этому дерьму копоти и отполировать сволочам мослы». Просто удивительно, как возбуждающе такие речи действуют на наших. Все загорячились, замахали руками, а Калаид шипел и дергался гораздо сильнее, чем обыкновенно, будучи не в силах от большого волнения выговорить ни слова. Но тут желчный Парал, единственный из нас, сохранивший спокойствие, заметил, что, кроме казначея и архитектора, в городе проживает еще в своей летней резиденции главный их дружок – некий господин Лаомедонт, и все сразу замолчали и принялись раскуривать свои потухшие за разговором сигары и сигареты, потому что господину Лаомедонту не очень-то обломаешь рога и тем более не отполируешь мослы. И когда в наступившей тишине заика Калаид уже совершенно непроизвольно разразился, наконец, заветным: «Н-надавать по сопатке!», все посмотрели на него с неудовольствием.»

Один в один.

Доброе утро, страна.

Только что выложили. Июль ещё не закончился, может, кому пригодится. Да и для учёта полезно.

Специально для «мобильного телевидения» ToGo.tv

Ооооо, дошло и до нас, о великий царь, наконец-то, ну не могло не дойти с такой-то финансовой и идеологической поддержкой – в России издали «Оставленных» («Left Behind») преподобного Тима ЛаХэя и Джерри Дженкинса, первый том диспенсационалистской (извините) фэнтези о том, что Апокалипсис свершился, достойных (истинных протестантов-диспенсационалистов, то есть) Господь призвал, а остальным велел друг друга чмырить по заслугам, чем они и занимаются на протяжении вот уже 16 томов. Ссылок не даю, ищите сами, если профессионально интересуетесь тяжелыми случаями современного религиозного опупизма. С точки зрения реализации, этот цикл – новая инкарнация той же коммерческой схемы, которую придумал и реализовал Рон Хаббард со своим «Mission Earth» – серия толстых якобы бестстеллеров, которые бурно распространяются по внутриобщинным каналам и широко рекламируются, комиксизируются, игроизируются и экранизируются на средства религиозных фондов.

Собственно, почему я вообще дёрнулся (ну, вышло и вышло, подумаешь) – поймал в сети начало довольно навязчивой рекламной компании этого дела. Воспринимайте как предупреждение, если что.

Бесстыдная реклама, да. Но ведь от всей души.

Для дебютной книжки «Сантехник, его кот, жена и другие подробности» мгновенного ЖЖ-классика Славы Сэ «АСТ» аккуратно зарядил первый тираж 3 тысячи экз. Я их понимаю, а вдруг зависнет? Опасаются люди. И перестраховались.

Но. Судя по тому, как меняется доступность книги на «оЗоне», могу предположить, что перестраховались они зря. Категорически.

1. Первая взятая «оЗоном» партия (пачка-две) ушла практически сразу (книга почти моментально вылетела из продажи в статус предварительного заказа).

2. Затем книга стала доступна для заказа со сроком поставки в течение двух недель (я заказал 29 июня, срок появления книги на складе был указан 12 июля). При том, что с «АСТ» как поставщиком системных проблем быть не должно, это, скорее всего, значит, что «оЗон» недооценил скорость продажи книги и недозаказал позицию в требуемых количествах. Возможно также, что у «АСТ» книга на оптовых складах уже отсуствует и «оЗон» берет её у вторичных поставщиков (насколько я понимаю, нормальная периодичность поставок от крупных сетей – неделя, с более мелкими и менее надёжными срок поставки может быть больше).

3. Книга сейчас находится на втором месте в списке бестеллеров «оЗона» за последнюю неделю, уступая только Стигу Ларссону и обгоняя Гришковца. Не знаю, как сейчас считаются на «оЗоне» эти рейтинги, но в сочетании с предыдущими наблюдениями сам факт выглядит многообещающе. А пропо, только что вышедшая книга есть и в списке бестселлеров «оЗона» за год, подозрительно зажатая между теми же Ларссоном и Гришковцом. (Мёдом им намазано, что ли?)

4. Сейчас книга доступна для заказа с тем же лагом в 2 недели (с поставкой 19 июля). Лаг не уменьшается, что опять же означает, что заказанного с запасом (там же профи работают в отделе ассортимента, они бестселлеры всегда заказывают с запасом) и еще не доставленного от поставщика количества экземпляров заведомо не хватит для выполнения заказов, которые сделаны на настоящий момент.

Исходя из этих наблюдений и общих соображений о механике работы «оЗона» могу предположить, что только через «оЗон» уже заказано не менее 500-600 экземпляров книги, а вернее, даже больше. То есть, больше 20% от первого тиража.

На раскрутку продукта, насколько я понимаю, работал только аккаунт Славы Сэ в ЖЖ, другой рекламы в сети я не наблюдал.

Воткнулись, матросы? Всем зарубать на носу два часа и учиться у гения.

Бывает такое удачное чтение – роман как будто гавотирует, демонстрируя себя читателю и в таком выигрышном ракурсе, и в этаком, и движется с продуманной грацией, и даже выражение лица при этом держит верно подобранное. Это форма. Содержание? Соответствует форме. Литературная игра, приятная автору и с естественностью принимаемая читателем. Назовём это постановочной литературой, «режиссёрской». Примерно таковы цветные фильмы Хичкока: они полны театральной условности, они восхитительно выстроены, иногда даже по лекалам подиумных показов, но при этом мастер не позволяет искусственности преобладать над искусством и фильм не теряет органичности.

Роман Валерия Введенского «Старосветские убийцы» – игра примерно в таком же стиле: автор не скрывает, что это именно игра, и что сам он участвует в ней с явным удовольствием. К тому же, детектив – игра в квадрате: угадайте убийцу, угадайте мотив, попытайтесь обыграть автора, раскрыв преступление хотя бы на пару страниц раньше, чем он запланировал – к обоюдной радости. И вот, как автор и задумал, вы не бросили книгу на половине и пришли к финалу; надежды читателя тоже сбылись: если он преступника угадал – он доволен и автором, и собой, если не угадал – автор молодец, это же надо было ого-го как постараться!

Автор, отдадим ему должное, постарался.

Итак, год 1829 от Р.Х., российская провинция, довольно крупное княжеское имение Северских, куда случай, намерение и авторский замысел заносят два десятка типажнейших персонажей, описанных хотя и с вынужденной беглостью, но с симпатией и явной иронией – вуаля, играем водевиль. Патриархальная дворянская свадьба плавно перетекает в незадачу: совершается убийство, а может и не убийство, а несчастный случай, но это предстоит выяснить, и петербургский врач Иван Андреевич Тоннер, к ужасу комического урядника и некоторых иных участников событий, принимается за вскрытие покойной дамы. Начинать историческую стилизацию с такой натуралистической сцены – это неслабое испытание не только для читателя, но и для автора, однако Введенский принимает вызов с полной уверенностью в своих силах. Он ни на секунду не теряет иронически-игровой интонации, так что стилизация не страдает ни в чём, зато водевильная декорация сходу приобретает объемность и совершенно особые свойства – читатель как будто мимоходом приглашен включиться в серьёзные события и не сразу понимает, что его отказ не будет принят. Он уже в игре. Он пойман.

Дальше играйте сами; надеюсь, ваша игра со «Старосветскими убийцами» сложится не хуже, чем моя, а моя мне весьма понравилась. Персонажи хороши – многие живо напоминают русскую классику, оттанцованную хотя и с некоторым пренебрежением к хронологии («Пиковая дама», скажем, была написана лет через пять после событий романа, но и цитируется она как бы из-за угла, равно как и «Мёртвые души», «Отцы и дети» – далее везде), но с изяществом и постоянным приподнятием левой брови: водевиль, господа, есть водевиль, но не обманитесь его лёгкостью.

Некоторых персонажей хотелось бы узнать получше: генерал Веригин, например, сиюминутно чудесен, но прошлое этого вояки ощущается как опрокинутое настоящее – будто всегда он был генералом от кавалерии, но никогда гусарским поручиком, уланским майором или полковником-кирасиром. Другие герои, выписанные с несомненным намерением сфокусировать на них читательский взгляд, вдруг оказываются убиты – вот напасть! Некоторых выживших было бы, право же, не так жаль, как этих. Понятно, что действующих лиц много, что каждому идеальный свет не поставишь, но раз уж они для этого достаточно хороши – господин автор, будьте любезны исхитриться!..

Пространство русского поместья выписано с живейшей симпатией и знанием предмета (автор, кстати, тщательно не скрывает список использованных источников), и это провоцирует читателя на ещё одну игру, побочную – придеритесь, найдите анахронизм. А, вот! – мог ли тогда быть дирижер у крепостного оркестра? Употребимы ли были в присутствии благопристойных дам выражения вроде «чорт» или «хрен»? И что, помещики действительно вот так навскидку наведывались друг к другу по паре раз на дню – чай, не те скорости были? А сорок рублей за книгу – это грабёж или постмодернизм? Готовы сделать ставку на свою придирку? Банчок-с, сдаём, изволите принять карту…

И, как верно заметила одна из знакомых рецензенту читательниц романа, продолжения хочется. Слабость многих нынешних читателей, которой нестойкие авторы считают возможным откровенно потакать. Куда катится мир, господа?..

P.S. Ах да, конечно: v_vvedensky, merci, monsieur…