Андрей Кончаловский: …Для меня было откровением пообщаться с моими кумирами, я бы сказал, учителями в области культурологии – американцем Лоуренсом Харрисоном и аргентинцем Мариано Грондоной. Я во многом сформировал понимание судьбы моей страны под влиянием их работ и, конечно, работ ушедшего от нас профессора Самюэля Хантингтона.

Российская газета: Шла речь о влиянии культуры на развитие общества. Что в данном случае понимается под словом «культура»?

Кончаловский: Конечно, речь не о том, в какой руке держать вилку, и даже не о великих творениях искусства. Есть более глубокий смысл, который французский социолог Алексис де Токвиль определял словом «нравы». Он писал, что Конституция не может быть действенной, если ей сопротивляются нравы населения. И вот пример. Харрисон двадцать лет пытался постичь причины медленного экономического и политического развития стран Латинской Америки и сделал вывод, что темпы зависят от культуры – т.е. логически связанной системы ценностей, установок и институтов, влияющих на все аспекты поведения – личного и коллективного. Культура – этический код, ментальность, нравы, национальные особенности. Формирование этой ментальности – процесс долгий, он зависит от географии, религии, истории, масштабов страны, ее климата.

РГ: Так в чем же причины отставания Латинской Америки, по Харрисону?

Кончаловский: Он пришел к выводу, что есть культуры, которые сопротивляются прогрессу, его душат. Пример – Гаити. И сформулировал четыре фактора, от которых зависит, инертна культура или открыта для новых веяний, благоприятна она для развития творческих способностей людей или их подавляет. Первый фактор: радиус доверия – способность радоваться успехам другого, огорчаться его неудачам. Выяснилось, что в отсталых странах радиус доверия ограничен семьей. Все, что за ее пределами, вызывает безразличие или враждебность. Для таких обществ характерен непотизм – кумовство, раздача должностей родственникам и друзьям, коррупция. Вам это ничего не напоминает?

РГ: Допустим. Второй фактор?

Кончаловский: Жесткость морального кодекса. Обычно источник системы этики и морали – религия. В иудо-христианской морали человек ответствен перед Богом за свои деяния. Но в разных конфессиях мера ответственности различна: в одних нарушение морали искупить можно, в других – нельзя. Иной раз достаточно покаяться – и ты снова чист. Третий фактор: использование власти для личного обогащения. В некоторых странах человек, получивший власть, автоматически получает лицензию на обогащение. Типичный президент латиноамериканской страны покидает свой пост очень богатым человеком.

И наконец, четвертый фактор: отношение к труду, к новаторству, к богатству. В отсталых странах труд – повинность. Новаторство воспринимается как угроза стабильности, ересь. Отношение к богатству определяется уверенностью, будто ценности существуют в неизменном количестве, их только перераспределяют. Процветание другого воспринимается, как лишение тебя куска. Успех соседа – угроза твоему благополучию. В культуре же динамической наоборот – богатство понимают как величину постоянно прирастающую, она нарабатывается трудом, и сама идея перераспределения невозможна.

РГ: Очень интересный тест для России.

Кончаловский: Не меньше поразили меня работы аргентинского социолога Мариано Грондоны, изучавшего ментальность латиноамериканских крестьян. Он назвал свою систему типологией крестьянского сознания. Изначально этический код крестьянства был общим для всех народов, но потом под воздействием климата, войн, миграции, религии он эволюционировал, причем с разной скоростью. А кое-где так и застыл в Средневековье. И вы правы: все это прекрасно проецируется на русскую культуру.

РГ: То есть для развития нужно понять, что в особенностях российского сознания мешает стране нормально развиваться?

Кончаловский: Мы эти особенности знаем. Пренебрежение к закону, разнузданность власти, неготовность людей к взаимному сотрудничеству, отсутствие гражданского сознания, эгоистичное преследование личных интересов – это все черты крестьянского сознания.

Дальше там не менее интересно, полюбопытствуйте. Не откровение отнюдь, но вот с этой стороны я Андрея Сергеевича прежде не наблюдал. И этот ракурс, пожалуй, вызывает сейчас куда бОльший интерес.

Думал обойтись без комментариев, но высказаться всё же надо.

«Честь мундира» – это не тогда, когда мундир весь в евсюках, но ты всем сообщаешь, что на самом деле он безупречно чист. «Честь мундира» – это когда милиционеру стыдно за мразь, которая не стесняется избивать четырехлетнюю девочку и ставить её мать на колени, и при этом носит милицейскую форму.

Статья 23. Уголовная ответственность лиц, совершивших преступление в состоянии опьянения

Лицо, совершившее преступление в состоянии опьянения, вызванном употреблением алкоголя, наркотических средств или других одурманивающих веществ, подлежит уголовной ответственности.

И на том спасибо.

Как считал Басаева бандитом и негодяем, так считаю и после того, как прочитал высказывание Булата Шалвовича о нем. Ни на секунду его мнение моего не поколебало.

Как считал Булата Шалвовича уникальным поэтом и писателем, так и считаю после того, как прочитал его высказывание о Басаеве.

У Бори Штерна, вечная ему память, было:

— Voila, Boulate Chalvovitch, c’est votre romantisme fangeux de la guerre civile! — сказал черный барон, показывая на хлопчика рукояткой нагайки, кому-то из людей своей многочисленной свиты в бурках, папахах, фуражках и офицерских шинелях. Потом Врангель сел на заднее сиденье черного лакированного “Russo-Balt’a” и, устраивая свои непомерно длинные ноги под подбородком, передразнил этого Boulat’a Chalvovitch’a тоже на французском, но с кавказским акцентом:

“Les commisaires en casques poudre
Se pencheront vers moi sans mot”

И в этом тоже есть правда, как и в высказывании Окуджавы о Басаеве. Для кого-то и Басаев герой, такой же, как товарищ Че. Кому и чеченские зачистки по живому – не патриотическое деяние, а военное преступление. Про Кадырова уже написали выше – Басаев с индульгенцией, легитимизированный, только что не крещёный пока. И памятник ему поставят, дешевы нынче памятники, если их ставит не Церетели.

А про «позор», «распни его», «да как он мог»… Он мог. Это было важно ему. И внутреннее обоснование для такого высказывания у него было – контрового, наперекор всем. Иначе бы не сказал. Как посмел? А вот так. Может, жалел потом страшно, кто знает. Я вот не знаю (и Быков не знает, который раскопал столько, что дно видно). Но к Суду Б.Ш. был готов, в этом я не сомневаюсь.

Хотелось бы мне быть так же готовым, как Окуджава, как Булгаков… Знали ведь о себе – виновны, но в каждый миг готовы были отвечать за свои дела, мелочно не оправдываясь. «Единственное, что он сказал, это, что в числе человеческих пороков одним из самых главных он считает трусость» – «Пусть оправданья нет, / Но даже век спустя / Семь бед – один ответ, / Один ответ – пустяк.» Это же всё о себе сказано.

Они и ответили, и продолжают отвечать. Я могу хоть орать на них, хоть плакать, глядя при этом с ужасом на своё собственное отражение («Я-то не такой? До такого-то не дойду?»), а они – отвечают.

И, может, важнее всего именно то, что мне не годятся их ответы.

«Презрением к французской революции пресловутый фильм Буховецкого «Дантон» (1920) превзошел даже «Мадам Дюбарри». В этой картине Робеспьер, завидуя популярности Дантона в массах, обвинял его в распутстве и заговоре с аристократами, но пламенной защитительной речью в суде Дантон обращал подозрительно настроенную публику в толпу своих фанатических приверженцев. Чтобы заручиться их поддержкой, Робеспьер распустил слух, что прибыло продовольствие, которое будет бесплатно роздано населению. Уловка удается: народ бежит прочь от Дантона, бросая его на милость безжалостного недруга. Фильм пытался убедить зрителя в том, что массы достойны такого же презрения, как вожди.»

А то нет. Каковы массы, таковы и вожди. Каковы вожди, таковы и массы. Вот хоть телевизор глянуть (у кого он есть)…

С другой стороны, «презирать массы» – это как-то избыточно эмоционально. Уважать или презирать можно и нужно отдельного человека, а «массы» – это статистика, она может нравиться или не нравиться, но смысла-то её презирать?

Эгалите не должно быть слишком много. При полном эгалите начинают играть роль вспомогательные контрэгалитарные факторы, ранее придушенные явным отсутствием равенства.

Приведу простой пример. На недоумка невозможно воздействовать интеллектом. Зато на интеллектуала очень даже можно воздействовать кувалдой. При сохранении полного эгалите во всех остальных аспектах физическая сила становится более значимым, чем интеллект, фактором социального выживания индивидуума, а горилла – нашим светлым эволюционным будущим.

Другой пример. Политика. Допустим, есть экспертная группа, которая олицетворяет политический профессионализм. И есть массовый электорат, который голосует за клинических… мнэ… непрофессионалов. Через которых профессионалы и вынуждены проводить (как правило, безуспешно) все, что они наэкспертили. При этом как бы не секрет, что экспертные группы все-таки пытаются «продавить» в массы свои заключения, тратя на это офигительные государственные деньги и не получая, как правило, никакой значимой в стратегическом плане отдачи. Эгалите оборачивается политической неэффективностью.

Эволюция по Дарвину невозможна при полном эгалите, ибо она движима различиями и противоречиями между индивидуумами, группами, видами. То же самое можно сказать о социальной динамике.

Эгалите возможно только в нравственно-этической сфере и только при «непротивлении сторон». Поскольку оное «непротивление» на практике не встречается, эгалите превращается в глухую абстракцию.

Я согласен руководствоваться этическими императивами, но не согласен делать это безусловно. Только до тех пор, пока мои поступки не вступают в противоречие с интересами моей семьи (и вообще – с интересами меня-расширенного-до-масштабов-определенной-группы). Признавая за другими индивидуумами право на то же самое «неимперативное» поведение.

Так о каком эгалите можно после этого говорить?

Целься!.. Пли.

Н.Бердяев, «Опыт парадоксальной этики»