Апрель, 2009

Это я пересматриваю «Трамвай «Желание» 1951 года и вызывающе скорблю вслух по отечественному кино. Боже мой, как хочется хотя бы про одного российского молодого актера сказать, что он строит образ с той же тщательностью, как 25-летний Брандо. Пусть не гениальность, пусть даже не талант, это не всем отмерено, НО ШКОЛА-ТО ГДЕ!?!?! Им что, во ВГИКах в качестве примера эталонной актерской работы «Мою прекрасную няню» показывают?

Разубедите меня кто-нибудь сейчас же.

На книжную выставку в «Ленэкспо» в субботу ездил. Радостно так погулял, и не без пользы для потребительской корзины. Во-первых, купил у Андрея Измайлова «Судьбу референта». Естественно, изданную за счет автора, такие книги не умеют выходить за чужой счет. Те, кто хохотал над «Референтом», будут радоваться и «Судьбе» (сам «Референт» в свою «Судьбу» натурально, тоже входит, но «Судьба» ширше «Референта» – Измайлов, кстати, тоже не худеет, что я рассматриваю скорее как позитиффф, книжка, конечно, злая, но не ядовитая, раз самого автора не отравляет). А впрочем, она и не такая уж злая. Или я где-то себя не узнал? В общем, желающие приобщиться к моим сомнениям – всего за сто рублей такое счастье доступно. [* За написание этой фразы Измайлов в кулуарах скормил мне бутерброд. Теперь литература и меня кормит!].

Потом поучаствовал в презентации розвого танка на обложке «Важнейшего из искусств» – Чертков уже выложил видеорепортаж для желающих. Книжку, натурально, обрел, но руки до неё пока не дошли.

Встретил ещё кучу хороших людей, которым спасибо. По ходу бесед скреативил по-сталински гениальное: Союз Советских Читателей, он же Союз Российских Читателей, далее родились Союзы Читателей Москвы, Санкт-Петербурга и Южного Бутово. Коллективное развитие темы привело к еще большей специализации: например, был учрежден Объединенный Фронт Читателей За Запрещение Разрешенных Книг.

Услышал нескольких поэтов. Некоторые очень кричали, но, к счастью, никто не умер.

Возвращался на метро, где купил, наконец, «Цифрового» Марины и Сергея Дяченко. Жизнь стала настолько прекрасна, что двух пацанов, которые безуспешно попытались почистить мне карманы на станции «Невский проспект», я простил. Но – ребята, вы откровенные лохи без малейшего проблеска фантазии, и в следующий раз я буду беспощаден. Передайте своему тренеру, что его методы протухли и легко распознаются по характерному запаху.

Отмучилась Матрена.

После первого фильма не стал ничего писать, потому что – ну а вдруг? А вдруг во втором… Ожидание длилось, постепенно к предстоящему просмотру второй серии я стал относиться примерно так же, как к неизбежной и, увы, неприятной повинности. Так вот – отбыл я её.

Отмучилась Матрена и вторично тож.

Берем роман, хорошо воспринимаемый одной целевой аудиторией, и снимаем по нему фильм для другой целевой аудитории. Глубоких изменений по сюжету для такой адаптации не надо – пусть все идет, как идет. Но темп придется ускорить. Наш зритель не может ждать, пока герой выучит инопланетный язык – отсюда нанотехнологический бабелфиш из «Путеводителя по Галактике». Наш зритель может соскучиться, пока подполье скрупулезно готовит захват Центра – поэтому никакой подготовки, штурмуем нахрапом. Наш зритель не научен слышать интонацию, поэтому важные слова актеры будут друг другу орать, как банда глухих, а самый важный разговор должен сопровождаться мордобоем – иначе наш зритель не поймет, насколько принципиальная идет дискуссия.

Некоторые диалоги из-за такого сжатия неизбежно приобретают комический оттенок.

- Сегодня в полночь.
- Что?
- Приходите на сеновал, не пожалеете. Вы – террорист и убийца, я – государственный прокурор, зачем же время терять? Мы с вами – хорошие, Неизвестные Отцы – плохие. Давайте их убьем. Придете?
- Ни за что. А еще я пожалуюсь мужу.
- А кто у нас муж?
- Странник.
- Предупреждать надо.

Извините, не удержался.

Визуальность? Да гроша ломаного она не стоит, если она не вплетена органично в фильм, если она раз за разом поражает самодовлеющей бессмысленностью. Про декадентскую банду Крысолова из первой части не отписался только ленивый. Режиссер просто хотел, чтобы было красиво, поэтому такой гламур. Но там что-то все-таки сюжетотолкающее. А вот что, например, символизирует антинародной конструкции металлическая инсталляция, из которой Умник пытается трагически застрелиться? Инсталляция так долго находится в центре внимательного кадра, что я даже заподозрил в ней «продакт плейсмент» – может, это был логотип одного из спонсоров? Само собой, внимание зрителя привлекает и ядерный взрыв, который вспухает, вспухает, вспухает, поднимается ввысь, а потом – когда якобы ядерный гриб уже целиком вспух – от центра взрыва отскакивает взрывная волна. Я не спорю – визуализация чертовски важна, и режиссерское видение поражающих факторов ядерного взрыва действительно может отличаться от общеизвестной картины. Понять бы еще, каков смысл в именно такой визуализации.

Или вот: вместо альбома фотографий на Белой Субмарине обнаруживается портативный видеоблог, содержание которого по внятности соперничает с видеозаписью из «Звонка», но по производимому впечатлению отстает от нее на парсеки. Какой-то откровенный монтажный мусор, да, я понимаю, но почему его предлагается считать свидетельством военных преступлений? С другой стороны – вероятно, кто-то гордится такой вот визуализацией, считает её большой творческой удачей. Мои поздравления этим людям.

Есть и другие находки, несколько лучше прочитываемые. Один-единственный откровенно символический кадр на весь фильм: после взрыва Центра из развалин встает деревянная марионетка. Символика безусловно понятна, но непонятно, с какого боку она там? До сих пор фильм был, скажем так, не окончательно мультипликационным. Откуда возникло непреодолимое желание сделать оммаж Шванкмайеру (ему ли?) и визуализировать именно эту метафору – других-то подобных визуализаций в фильме, вроде бы, нет?

Впрочем, раз уж речь зашла об оммажах – «Матрица», конечно, очень влиятельный фильм, но зачем же ему вот так неприкрыто сапоги облизывать? Безобразная драка Мака и Странника выдержана в безошибочно «матричном» ключе, что, вероятно, должно даже для самого непонятливого зрителя расставить все точки над «ё»: Мак = Нео, Странник = Агент Смит. Что он там твердит, что Мак типа не прав? Наш зритель знает четко: кому последнему дали в рыло, тот и мудак, будь он хоть десять раз Рудольф.

Кстати: именно Серебряков как был в первой серии, так и остался (бы) во второй единственным цельным и отлично сыгранным персонажем – если бы не финальное побоище. Эпизод, где он проясняет для Мака ситуацию – по-моему, самый сильно сыгранный момент во всем фильме. Но он тут же, не отходя от кассы, испорчен совершенно бессмысленным продолжением банкета, простите, мордобоя.

В целом же фильм производит впечатление дичайшего раздрая между вполне себе содержательной частью и вот этой самой якобы продвинутой визуализацией. Одно с другим не срастается категорически.

Я не могу считать этот фильм «прорывом» хотя бы потому, что это было бы приговором общему уровню нашего кино. «Девятая рота» того же Бондарчука была, на мой вкус, более органичным и художественно цельным фильмом. А на «Обитаемом острове», такое впечатление, Федор Сергеевич просто заигрался в киноигрушки, не в силах отказаться от вот этой фишечки, и еще вот этой, и совсем красиво чтобы, и вот тут ещё повыпендриваемся. А художественная цельность – ну, кому она, в самом деле, нужна? Целевой аудитории? Не смешите мой зазубник от Сваровски.

Таковы мои субъективные три копейки в бокс-оффис – помимо вполне объективных 270 рублей. Я, как видите, не жадный.

Борис Стругацкий: «…А с термоядом — явный многолетний затор. Мне иногда даже приходит в голову, что на самом деле он давно уже запущен, но это обстоятельство тщательно скрывается, — какими-то умниками-политиками в ожидании начала энергетического кризиса, когда обладатель действующего термояда окажется «властителем мира». Фантазии, конечно, но я заметил, что последние несколько лет о термояде совершенно перестали писать и говорить (в точности так же, как это произошло в конце сороковых с проблемой деления урана). Если же даже отвлечься от конспирологических измышлений, то все равно: дело, видимо, с термоядом — дрянь. Не получается. И вскорости не получится. А надо как раз, чтобы вскорости: времени нет.»

Эта тема уже чертову уйму лет не перестает висеть вопросом. Настолько все было близко к результату и нащупано ещё сорок лет назад – а реакторов нету. И странно не столько отсутствие самого результата, а отсутствие какого-то резюме. Тема просто потухла. Отказались от темы? Но если отказ от освоения Луны ещё как-то аргументируется и осознается, то здесь никаких аргументов, насколько я знаю, не выкладывалось. Могу ошибаться, специально за темой не следил – но вот БНС, судя по тексту, именно что следил – и тоже не увидел.

А тема-то действительно номер раз.

С выходом в «ЖЗЛ» Быковского «Окуджавы» появился повод вернуться к его же «Пастернаку».

Читал я его в первой печатке (2005 года). Надеюсь, ряд досадных ляпов в переизданиях почистили. Скорость написания и издания этой огромной книги породила несколько «периферийных» конфузов (надеюсь, только периферийных – всё, что касается самого Пастернака, Быков выпахивал, вроде бы, очень тщательно). Трудно представить себе, как это Быков, при его неимоверной памяти, не удержал в голове фамилию инженера Щукина из «Двенадцати стульев» и спутал его с Авессаломом Изнуренковым. Из той же оперы упоминание «Улитки на склоне» Стругацких в связи с названием альманаха футуристов «Руконог» – у Стругацких в романе все-таки были не руконоги, а рукоеды. Впрочем, эти ляпы осознаются и правятся совершенно без последствий для текста книги.

Книга же в целом производит впечатление не биографии, а самой жизни. И это при том, что во всем, что касается событий биографии Пастернака, Быков не пытается что-то дополнительно «охудожественнить», он строжайше запрещает себе и читателю отступать от документов, писем, опубликованных воспоминаний современников. Этого оказывается вполне достаточно, чтобы оценить Б.Л. как личность, получить представление о мотивах его поступков и его творчества, поразиться на одной странице его эгоистической влюбленности в свой талант, на другой – его немыслимой для эгоиста яростной, самоубийственной смелости. Быков демонстративно отказывается домысливать версии и толкования; он перечисляет разночтения в уже опубликованных мемуарах и исследованиях и аккуратно дает там, где считает нужным, свою оценку, но пока дело касается фактов – он в стороне.

Ситуация меняется, как только речь заходит о поэзии. Помимо проработанного для книги внушительного объема литературоведческих текстов (достойные того, по мнению автора, работы обширно цитируются), Быков в дополнение к нему создает к поэзии и прозе Пастернака свой собственный сквозной комментарий, в котором уже не считает нужным «прятаться». Не знаю, как на вас, а на меня именно этот литературоведческий анализ произвел очень сильное впечатление. Я недостаточно квалифицирован, чтобы уверенно говорить о качестве этого анализа во всех его деталях (скоропись могла и здесь сыграть с Быковым пару-тройку шуток, но заметить проколы на таком уровне я просто не в состоянии, знаний не хватает), но его цельность и убедительность авторского подхода меня лично восхитили. Быков прослеживает творческий диалог Пастернака со множеством классиков российской и мировой поэзии, учитывая, кажется, всё – от подсознательного сюжетного мотива и структуры образов до стопы и схемы рифмовки; творчество Пастернака врастает в события эпохи и становится своеобразным диалогом с ней – диалогом, к которому автор уже не считает зазорным явно присоединиться. Легкость, с которой Быков переходит от специальной литературоведческой лексики к теплой и очень личной эссеистике, меня почти пугала. Все время казалось – вот сейчас книга сорвется в эклектику, но каким-то чудом этого не произошло. Жизнь срослась с поэзией, газетная брань – с музыкой, убогость совписовских подтанцовок – с величием общей картины. Оглядываясь на книгу, видишь не массивную рыхлость, а четко продуманную и великолепно выстроенную структуру.

Подчиняя всю книгу Пастернаку, Быков в то же время не отдаляет её от себя как автора. Он постоянно там, в тексте, медиатор между Пастернаком и мной, читателем. Он не скрывает своего отношения ни к взлетам поэта, ни к его неудачам, он не приседает перед гением, согбенный пиететом. И привычный к подобострастию биографов читатель может это даже воспринять как неуважение к главному герою книги. На самом деле, мне представляется, Быков настолько любит Пастернака как человека и поэта, что именно подобострастием и боится оскорбить его память. Поколение сорокалетних, хочется думать, по мере взросления получило надежнейшую прививку от литературного (и всякого иного) официоза. Быков в него просто не верит.

Зато он верит в человеческую любовь, в гениальность Пастернака и в собственное право говорить о них так, как считает нужным. И лично я с ним в этом отношении полностью солидарен.

Конечно, ура, могут быть и иные мнения. Однако любой, кто не согласен с его подходом, волен написать свою книгу – хотя бы потому, что, слава богу, запретить, отменить или уничтожить «Пастернака», написанного Быковым, власти нет ни у кого.

Принадлежность к политической партии (вне зависимости от её идеологической платформы) в общем случае и в нынешних условиях России видится мне формой добровольного отказа от формирования собственного мнения. Если у партии есть готовый ответ на актуальный вопрос, подразумевается, что член партии с этим ответом более-менее согласен и преломлять мозги в поисках своего варианта ответа, скорее всего, не будет. Особенно если за партийный ответ выдается легко воспроизводимый лозунг длиной не более четырех-пяти слов. Такой человек «принадлежит» партии и часто находит это комфортным.

Понятно, что такой конформизм не является достижением именно политических партий, он стимулируется постоянно и неуклонно большинством СМИ и безотносительно партийности. Но партийная принадлежность – это жупел, с которым в постСССРе по понятным причинам носятся как-то особенно вдохновенно. Люди здесь всё ещё искренне пытаются партиям именно принадлежать, как будто партия более первична, чем человек, вступивший в неё, и имеет на него право собственности.

Но это, извините, извращение. Первичен индивидуум, каков бы он ни был, и осознанная позиция этого индивидуума. Если человек просто повторяет чужие мысли, то «партийная» цена ему – один заполненный избирательный бюллетень. Если же человек способен сформировать собственную позицию, то партия сразу же оказывается не «собственником» его мнения, а ближайшим его партнером в политической полемике – трудно ожидать, что «общепартийная» позиция будет во всех аспектах совпадать с его личной. Но дискутировать он будет (если будет) тоже не с партией целиком, а с отдельными партийными деятелями, которые, как и он сам, способны сформировать и обосновать свою позицию…

Принадлежность к партии не будет сковывать такого человека необходимостью «разделять» спорную для него в той или иной части партийную позицию только в одном случае – если он сам этой партией так или иначе руководит, использует ее как инструмент для решения осознанной им политической задачи. Нормальный инструмент, почему бы и нет. Тем более, кругом столько желающих попринадлежать какой-нибудь партии с удобопонятной публичной риторикой.

В этом мне видится фундаментальный порок существующей партийной системы, которая фактически опирается на стадность и ленность ума, равно как и на политический конформизм. «Партийная дисциплина» – явление на практике жутковатое. Вчера Гитлер был палачом немецкого коммунизма, но сегодня Молотов переговорил с Риббентропом и завтра Гитлер станет главным союзником советской компартии в борьбе с империализмом. Ячейкам обеспечить неуклонное проведение этой партийной линии. Пример, конечно, очень варварский, но от того ничуть не менее наглядный.

Возвращаясь к нынешним временам, людоедским в совершенно иных категориях: получается, что в партии ты или попка-дурак, повторяющий доступное усвоению, или тот, за кем этот попка повторяет. И я как-то совершенно не вижу пользы в таком повторении, ни для кого. Если мнение повторят триста человек, оно от этого не станет ближе к истине, и аргументов в его защиту это повторение не добавит.

Бердяев совершенно справедливо указывал на то, что раб и рабовладелец суть одинаково несвободны. Партийный лидер и рядовой член партии связаны той же взаимной зависимостью. Безусловно, это их право и их выбор, и я им ни разу не судья.

Но лично я чувствую себя гораздо лучше, оставаясь сам по себе. «К какой партии вы примкнули?» – «Извините, не воцерковлён». Могу соглашаться с теми, с кем согласен, и спортить с теми, с кем не – без оглядки на партийную принадлежность оппонента. Мои собственные ошибки. Мои собственные достижения. Моя собственная ответственность.

В конечном счете – моя личная свобода.

Не зацепило практически. Сам удивляюсь. Не припомню у Миядзаки фильма, который мне было бы откровенно неинтересно смотреть. Я осознаю свою ущербность в сравнении с теми зрителями, которым понравилось, но мнение сложилось такое.

Я, в общем, оказался в состоянии «поймать» и осознать в качестве авторского «предупреждения» нарочито-наивную графику и анимированные детские рисунки в начале фильма. Фильм обещал быть детским, ну так и очень хорошо, «Мой сосед Тоторо» тоже был вполне детским фильмом, в котором взрослые, тем не менее, вылавливали и вылавливают глубины неимоверные. Там была вневозрастная художественная правда, которой в «Поньо» обидно не хватает, как и внятности повествования, кстати. Особенно раздражает необязательность и обрывочность заявленных сюжетных тем (экологическая тема начата и брошена; семейная тема сильно намечена и спущена на тормозах; Япония тонет, но чудесным образом никто не гибнет и потоп сопровождается морем позитива; условное посмертие оказывается абсолютно для всех прикольным и даже обратимым; внезапно и без всякого толку к Земле притянута за уши Луна и т.д.). Пусть это будет история, придуманная ребенком с определенным характером, отлично, я люблю такие характеры и такие истории, но если их рассказывает опытнейший художник, я хочу видеть в его рассказе несколько больше цельности.

Расстроен.

Приехал домой, отмок, включил комп и обнаружил, что Виста клавиатуру не видит. Очень расстроился и уснул. Проснулся, сделал пару панических звонков знающим людям, которым спасибо, но не помогло. Потом нашел затык, снес левый драйвер и вот – пишу. Привет всем.

В поездке прочитал несколько книг (и в рукописи «Райскую машину» Михаила Успенского – завидуйте) и отсмотрел уйму фильмов, надеюсь, отпишусь по самым занятным. Принял пару важных для себя решений.

Живем дальше.

Теперь Фрэнку Миллеру пенять не на кого. Всё было только в его руках: от концепции до режиссуры. И жанр, чтобы не ходить далеко, родной, отработанный и собственными отличными книгами, и отличным же «Городом Грехов», снятым с Родригесом.

Поначалу кажется, что «The Spirit» идет той же тропой, что и «Sin City», но это впечатление очень быстро утекает в небытие. Кроме некоторой общности стилистического подхода и неизбежных прямых цитат, похожего мало. При общей картинности «Города Грехов», его персонажи ведут себя всё-таки более-менее по-человечески. Персонажи «The Spirit», напротив, безыскусно и пафосно выпендриваются. Никакой естественности в большинстве из них нет вообще, и это быстро начинает раздражать. Я не против «бесчеловечных» фильмов (персонажи кино могут быть символическими, условными, с щупальцами вместо рук и с домкратом вместо головы – почему бы и нет), но пусть это будет хоть чем-то обосновано. Одномерные пафосные злодеи во всех сериях «Индианы Джонса» обязательны и на месте, потому что они – сырье для приключений и фон для более чем живых протагонистов. Сырьём для чего оказываются одномерный Дух, одномерный Осьминог, и одномерные фемины в «Мстителе»? Как сочетается навязчивый пафос фильма с опознанием леди по ксероксу её попы или с великой битвой унитазом в болоте? Тут явные попытки снижения пафоса, но, во-первых, какие-то беспомощные, в во-вторых – с какой целью? «Подсластить» пилюлю? По-настоящему забавно разве лишь то, что Миллер и в этом фильме умирает в кадре, а потом головой полицейского Лейбовица Осьминог швыряется в Духа.

Миллер что-то странное замышлял, снимая это кино. Устав искать в фильме цельность замысла, я попытался его хотя бы реконструировать, но достойного материала для реконструкции так и не нашел. В одном кадре Миллер цитирует «Восемь с половиной» Феллини, в другом – «Хранителей» Алана Мура (именно книгу). Автоцитаты из «Города Грехов» многочисленны и навязчивы, хотя иногда и с «понижением» (например, динозавр на пляже). Имена клонов сначала производили впечатление осмысленности, но по ходу фильма выродились до пустого комикования. (Скажем, я могу придумать, что убивая «Pathos», «Logos», «Ethos» и других «осмысленных» клонов Осьминог уничтожает философские и этические основания собственной вселенной, её Аристотелеву стройность, низводя свой мир до нацистского убожества, но эта придумка очевидно притянута за уши).

Миллеру как будто было нечего сказать. Я даже не могу предположить, что он по-художнически слишком увлекся картинкой – я не вижу в ней какого-то повышенного изыска (Снайдер в «300″ сделал больше и лучше). Отличный писатель и отличный художник Миллер на сольном режиссерском дебюте поплыл и сдулся. Невозможно сказать, случайность это или закономерность, тоскливое отсутствие режиссерского дара как такового или досадная частная неудача с построением материала. Но трудно возражать против того, что фильм, рассчитанный на массовую аудиторию, этой аудитории не нашел – кассовые сборы его неприлично малы. И за его неуспех Фрэнку Миллеру пенять не на кого. Всё было только в его руках: от концепции до режиссуры.

Я по-прежнему с нетерпением жду второго «Города Грехов». От Родригеса и Миллера, пожалуйста.